Мой отец Иосиф Бродский

http://www.medved-magazine.ru/articles/Moy_otets_Iosif_Brodskiy.2323.html
автор: Валентина Полухина

Анастасия Кузнецова родилась в Ленинграде в 1972 году, после школы закончила филфак, начала работать переводчиком, а в 23 года неожиданно для себя узнала, что ее настоящий отец — поэт Иосиф Бродский.

Мама была замечательным человеком: очень умная, добрая и никого не боялась. Вообще все мое семейство по этой линии — и мама, и бабушка, и тетка — воспитывало меня не столько словами, сколько собственным поведением и вовремя подсунутыми книжками. Половину детства, пока мама еще работала, я провела за кулисами Мариинского театра, который тогда назывался Кировским: перемерила все костюмы, какие только были, облазила все от колосников до трюма. Это было частью воспитания, погружением в эту среду — в искусство, красоту, богему, причем в лучшую ее часть.

К сожалению, многих маминых друзей в Союзе я не застала. К моменту моего рождения и осознания себя они все уехали из страны. Наташа Макарова, легендарная балерина, потом приезжала, была у нас в гостях. А Мишу Барышникова я, к сожалению, видела только на фотографиях. С Мишей мама была очень дружна, и он много ей помогал.

Я достаточно отчетливо помню себя лет с полутора. Не могу сказать, что у меня было скучное детство. Оно настолько плотно было наполнено событиями, что память вязнет. Одновременно оно было до такой степени безмятежным, исполненным абсолютной уверенности в окружении, себе самой и благостности мироздания, что ничего такого яркого, что потрясло бы основы детской психики, я не припомню.

В шесть лет меня в порядке социализации (детский сад я не посещала) отдали в английскую группу при Доме учителя, который помещался в Юсуповском дворце. И я два раза в неделю, как зайчик, ходила во дворец, топала по всем этим прекрасным залам, по всей этой красоте, резным дубовым лестницам, шикарным анфиладам. Я ходила туда, как на работу, и воспринимала это как норму. Жили мы в центре; сначала за Мариинским театром, на углу Римского-Корсакова и Крюкова канала в доме с атлантами, потом на улице Зодчего Росси. Все-таки визуальная среда формирует не меньше, чем социальная.

Мама Анастасии — Марианна Кузнецова, балерина Мариинского театра.

Иосиф Бродский для меня всегда было домашнее имя. У мамы были магнитофонные записи с его стихами, и я их услышала очень рано, когда научилась пользоваться магнитофоном (где-то в начальных классах), ну и слушала все подряд. Я знала, что у мамы были друзья — Гарик и Иосиф, Миша и Наташа. Художника Гарика Воскова я хорошо помню, он уехал в 1976 году, по-моему, когда я была маленькая, а до того часто приезжал в гости, нянчил меня, бывал у нас на даче, возил нас с мамой в лес. Я очень хорошо помню: мне три года, мы сидим на пеньке, и Гарик Восков кормит меня заячьей капустой. Имя Иосифа Бродского никогда для меня не было ни бронзовым, ни золотым — ну, еще один из маминых друзей, который тоже уехал. Тогда они все уезжали, и я не знала, что это практически навсегда.

В стихах Бродского мне нравилась естественность. Живая речь, не втиснутая, как в корсет, в стихотворный размер, а подчиняющая его себе, начисто лишенная высокопарности и поэтизмов. Все это я осознала и сформулировала позже, а тогда, в силу раннего знакомства, это воспринималось как норма, и теперь я очень придирчива.

Я до сих пор не знаю, что подвигло маму сообщить мне, что мой отец — Иосиф Бродский. Мне было 23 года, я уже наполовину не жила дома. В тот день задержалась, мы сидели с мамой на кухне, курили, пили чай и как-то между прочим — я не помню, чтобы шел какой-то особо напряженный разговор, — мама мне сказала: «Знаешь, кто твой настоящий папа? Иосиф Бродский». «А», — говорю я. Не скажу, что для меня это стало шоком или откровением. Нет. Во-первых, имя домашнее, привычное с детства, во-вторых, на тот момент уже возникали какие-то соображения полуабстрактные. В общем, мне это показалось естественным развитием сюжета. Кое-какие вещи встали на свои места.

Недавно я узнала, что Бродский посвятил маме стихотворение «Ты узнаешь меня по почерку. В нашем ревнивом царстве…» (1987).

Но об отце она мне практически ничего не рассказывала. Мама была человеком очень сдержанным и даже до некоторой степени скрытным. Я узнала о некоторых нюансах буквально года за полтора до смерти Иосифа. Толком ее расспросить я не успела. Зато нашла открытки, которые он присылал ей из Ялты, еще откуда-то, с забавными полуматерными стихами.

Насколько я знаю, после его отъезда напрямую они не общались.

В 18 лет, когда я поступила в институт, родители вдруг говорят: «Хочешь поехать на год учиться в Америку?» Потому как я ребенок была домашний, повторяю, даже в детский сад не ходила, дома должна быть к четырем часам дня, даже в 17 лет, то совершенно себе не представляла жизни где-то отдельно. Я спрашиваю: «А в чем дело?» Ну, отвечают, мол, есть вариант поехать учиться в Энн-Арбор. Я знала, что Гарик где-то там живет. «Для этого нужно первый курс закончить на одни пятерки, тогда по переводу тебя туда пошлют». То есть подано было так, чтобы я наверняка отказалась. Естественно, я уперлась всеми четырьмя. Как это меня, маленькую девочку, пинком из дома на другой континент? И я не поехала…

Я столько раз думала о встрече с отцом, можно сказать — мечтала… Мне даже снилось, что мы встретились и гуляем по каким-то набережным… Не судьба.

Интересно, что я познакомилась с сыном Бродского Андреем Басмановым еще до того, как узнала, что он мой сводный брат.

Это был довольно забавный, но ничем не примечательный случай, поскольку вращались мы в более или менее смежных кругах хиппующей молодежи. В какой-то момент мой тогдашний поклонник приволок его ко мне в гости. Андрюша пришел, пощелкал каблуками, поцеловал ручки, мама похихикала (я тогда еще не знала, почему), попили чаю, поболтали, и ребята благополучно ушли. Знакомство как знакомство, не более того. Потом мы еще несколько раз пересекались на общих тусовках: «Привет!» — «Привет!» Двум малознакомым хиппи всегда есть о чем поговорить: о погоде, о природе… Потом, спустя два-три года, я узнала, кто, зачем и почему. Уже другой мой поклонник повел меня на день рождения к Басманову. Мы пришли, я отвожу именинника в сторонку и говорю: «Андрюша, у меня для тебя есть подарок»… По-моему, для него это стало бОльшим потрясением, чем для меня. Тем не менее мы оба это благополучно пережили, периодически общаемся, но нечасто.

Друзья Бродского говорят, что он помогал маме через общих знакомых. Мне ничего об этом не известно. Мама не рассказывала. Я знаю, что ей помогали Миша Барышников, Наташа Макарова, особенно с покупкой квартиры. О личной помощи самого Иосифа я ничего не знаю.

У меня есть сын Саша, в трехлетнем возрасте он начал сочинять стихи. О том, что у него есть два дедушки, дедушка Рост и дедушка Ося, он узнал рано, почти когда родился. Для него это информация, впитанная с молоком матери, тем более что обоих дедов уже нет на свете. Он знает, что дедушка Ростик был военный, а дедушка Ося — поэт, знаменитый поэт. Но, опять-таки, поскольку он знает это с младенчества, для него это общий факт, факт его жизни, такой же, как дерево, солнце и мама. Ну дедушка Ося. Он знает, как тот выглядит, у нас есть фотографии, у мамы есть футболка с дедушкой Осей — ну и нормально. В конце концов, что к чему и почему, он поймет сам лет в пятнадцать-шестнадцать, когда начинаешь осознавать себя в обществе, и сделает, надеюсь, правильные выводы.

Я не стремлюсь соответствовать Бродскому в поведении и в жизни. В моей ситуации соответствовать можно только на уровне любви. Причем неважно, принадлежишь ты по крови или просто любишь его стихи, открыв их для себя в 15 или 50 лет. Потому что фраза Маяковского «Я себя под Лениным чищу» — это фарс, буффонада, фига в кармане. К тому же Иосиф, помнится, предпочитал «халтурить в жизни, но не в творчестве», а я пытаюсь успеть везде. Писать на уровне Бродского, как вы понимаете, невозможно, подражать — глупо. Соответствовать можно только на уровне внутреннего ощущения. И потом, даже кошке позволено смотреть на короля.

Многие удивлялись, почему Бродский в 1995 году не приехал в Петербург, несмотря на то что принял приглашение Собчака. Я не помню, кто мне говорил, Гарик или мама, что Иосиф сказал: «Вторая операция на сердце мне не нужна». Вряд ли он опасался, что с ним здесь что-то случится, что его не так примут. С другой стороны, понятно, что город сильно изменился за это время. Думаю, он боялся собственного потрясения, реально опасался за свое здоровье. И его нельзя винить, хотя он очень любил приезжать и в Швецию, и в Финляндию — просто чтобы подышать тем же воздухом. Но полное возвращение… Во-первых, все равно нельзя ступить дважды в одну и ту же реку, а главное, можете себе представить, какого уровня это был бы шок. И помнить, что тебя выгнали пинком под зад, а теперь будут облизывать фактически те же самые люди…

Мне кажется, руководители государства Иосифу были, мягко говоря, до лампочки. Думаю, что Хрущеву, что Брежневу вообще было наплевать на такого человека, как Иосиф Бродский. Ну посадили, ну выслали… Думаю, они даже имени его не знали. Горбачев, да, это уже был жест власти, это уже были отношения с поэтом, заигрывание даже не столько с самим Бродским, сколько с его именем в восприятии определенного социального слоя. Не более того. Вряд ли они лично увлекались стихами Бродского и ночами плакали в подушку, когда он умер.

В 15 лет я написала подражание Бродскому. Мучительные попытки восстановить это стихотворение в памяти не привели к достойному результату — оно и к лучшему, наверное. У меня есть другое, недавнее, маленькое совсем стихотворение, в четыре строчки, которое не то чтобы навеяно, но что-то внутри его звенит такое.

Солнце старше планеты.
Бронза старше монеты.
Речка старше моста.
Рыба старше Христа.

Малоизвестный адресат ранней лирики Иосифа Бродского

http://isrageo.wordpress.com/2012/07/25/fingaret/

Малоизвестный адресат ранней лирики Иосифа Бродского
ОТ РЕДАКЦИЯ ИСРАГЕО

МУЗА, ЛИТЕРАТОР И УЧЕНЫЙ

Встречи с Самуэллой Фингарет

Давид ХАХАМ, Кирьят-Ата

Замечательный российско-американский поэт второй половины ХХ века, лауреат Нобелевской премии по литературе 1987 года Иосиф Бродский (1940-1996) до сих пор не представлен полным собранием сочинений. И это обстоятельство вполне объяснимо: многие свои произведения, особенно юношеские, Бродский посвящал друзьям и знакомым, отправлял их в письмах, даря по будням и праздникам.

Самое большое на сегодняшний день собрание сочинений Бродского, состоящее из семи томов, издано Пушкинским Фондом и Фондом наследственного имущества Иосифа Бродского в 1994-1998 годах. Оно, разумеется, не включает целого ряда его стихотворений и, конечно же, не называет всех его многочисленных адресатов в прямом и переносном смысле этого слова. Я имею в виду тех людей, с которыми Бродские в разные годы переписывался, дружил, приятельствовал, уважал, спорил и обсуждал какие-то важные, на его взгляд, исторические и политические события. Им он, чаще всего, писал свои письма. А с другой стороны – это были люди, которым он, безусловно, верил, к мнению которых прислушивался. Им он посвящал свои многочисленные стихотворные послания, а также рисунки и другие рукописные экспромты…

Недавно мне невероятно повезло: я познакомился в Хайфе с Самуэллой Фингарет. Ленинградский египтолог, писательница, сотрудница Эрмитажа, прекрасный экскурсовод, она мне рассказывала о многих интересных вещах, в том числе – об искусстве и культуре Древнего Египта, где она считалась (и продолжает считаться) большим специалистам. Неожиданно выяснилось, что она близко знала Бродского, который в начале 1960-х годов имел с ней переписку и даже посвятил два своих стихотворения. С присущим ей чувством юмора и самоиронии Самуэлла Иосифовна утверждает, что стихотворение Бродского “Блюз для Эллы Фингарет” было посвящено не ей, а ее тогдашней кошке Умбре, кличку которой поэт, действительно, упоминает в стихотворении. Но ведь сам заголовок стихотворения ясно указывает на адресата-человека.

Кроме того, следует отметить, что молодой поэт Бродский мучительно искал в те годы новые собственные поэтические средства самовыражения, поэтому он использовал в этом стихотворении ритмику и мелодику блюза (дословно в переводе с английского блюз – это меланхолия, уныние, первоначально – сольная сельская, позднее – городская лирическая песня американских негров, обычно – грустного содержания, сложился как музыкальный жанр в ХIХ веке, а в ХХ веке обычно воспринимается как одна из форм джазовой музыки – Д.Х.).

Бродский также ввeл в стихотворение аллюзии (намeки) на древнеегипетскую историю и события Древнего Египта, которыми, по всей видимости, он активно интересовался. Самуэлла в то время уже являлась молодой сотрудницей Эрмитажа и три сезона принимала участие в археологических раскопках на месте буддийского монастыря I века новой эры в узбекском городе Термез. Бродский, который незадолго до отъезда Самуэллы успел с ней познакомиться (он в те же годы был увлечен ее младшей подругой и коллегой по работе), взял у Самуэллы незадолго до отъезда ее на раскопки редкую книгу стихотворений древнеримского поэта Овидия “Метаморфозы”. В нескольких своих письмах, в том числе – одном из попавших ко мне, отрывки из которого я приведу ниже, Бродский клятвенно обещал вернуть эту книгу владелице после того, как она возвратится в Ленинград. В другом письме он высылает ей страницу с напечатанными на пишущей машинке двумя стихотворениями.

Стихотворения обрамлены рисунками Бродского, изображавшими, в основном, кошек. Самуэлла слыла заядлой кошатницей, держала у себя всегда кошек, некоторых она называла кличками героев древнеегипетских легенд и мифов: Умбра (объяснение привожу ниже – Д.Х.), Астарта (иначе – Аштарт, в мифах Финикии – богиня плодородия, материнства и любви), Тетишери (крошка или малышка древнеегипетского бога Тота или Тета) и другие…

* * *

Теперь настало время продемонстрировать и прокомментировать первое стихотворение Иосифа Бродского “Блюз для Эллы Фингарет”.

Старый хетт свыкся
С тенью, ха, сфинкса.

Полночь. Мрак. Сырость.
Жрец. Храм. Папирус.
Нил. Челнок. Пра.
Умбра. Бра. Ра.

Полночь. Мрак. Храм.
Старый хетт срам
свой скрыл (лоно)
от фараона.

Ров.
Трава.
Рёв
льва.

Полночь. Мрак. Сырость.
Жрец. Храм. Папирус.
Нил. Свет костра.
Умбра. Бра. Ра.

Ночью храм пуст.
Зрим один бюст.
Чей? Хе, Изиды.
Жизнь. Смерть. Пирамиды.

След.
Хвост.
Свет
звёзд.

Ночь. Тростник. Ил.
Клинопись. Ночь. Нил.
Куст. Хвост. Нора!
Умбра. Бра. Ра.

Умбра, гроза крыс!
Твой отец — Осирис!

Это небольшое стихотворение нуждается в комментарии. Оно отражает, во-первых, поиски Бродского в области художественного слова, яркой метафоры, выразительного олицетворения и других поэтико-стилистических фигур. Знакомство с молодыми девами из Эрмитажа подтолкнуло начинающего поэта к изучению древнеегипетской мифологии, сказаний и легенд. Так появляются в стихотворении образы сфинкса, фараона, храмов, пирамид, жреца, умбры (природного коричневого пигмента, по химическому составу близкий к охре, применяется с древности для изготовления красок) бога солнца Ра, бра (древнего настенного светильника, сначала – как места для факелов, затем, в ХVII-ХIХ веках, – как подсвечника, ныне – места для электрических ламп разных форм, величин и цвета), льва, богини Исиды (иногда – Исид или Изиды, в древнеегипетской мифологии – супруги и сестры Осириса, матери Гора, олицетворения супружеской верности и материнства, богиня плодородия, воды и ветра, волшебства, мореплавания, охранительницы умерших, изображалась как женщина с головой или рогами коровы), Осириса (иногда – Озириса, в древнеегипетской мифологии – бога умирающей и воскресающей природы, брата и супруга Исиды, отца Гора, покровителя и судьи мертвых). Хетт – представитель древнего народа, проживавшего в центральной части Малой Азии и основавшего в конце ХVIII – начале ХII века до новой эры мощное Хеттское царство. Это царство достигло своего расцвета в ХIV-ХIII веках до новой эры, но из-за постоянного соперничества с Древним Египтом в борьбе за господство в Передней Азии потерпело поражение и распалось. Хетты попали в рабство к древним египтянам (как и древние евреи до эпохи Мошэ-рабэйну). Кстати, словечко Пра в контексте “Нил. Челнок. Пра”, возможно, – метафорическое указание притока или поймы Нила, где был найден младенец Мошэ (буквально – “вытащенный из воды”). Сравним это слово с названием притока Пра на Оке.

Молодой, начинающий поэт Иосиф Бродский в поисках средств самовыражения и просто для повышения своего образовательного и культурного уровня пришёл в Эрмитаж. И тут оказалось, что по залам древнеегипетского искусства экскурсии проводит хорошо знавшая свое дело симпатичная и строгая Элла Фингарет. Бродский, как человек Слова, “пробует на вкус” ново-старые слова: “умбра-бра-Ра”, “Нил. Челнок. Пра”. Старый хетт не только обходит по ночам храм фараона – он занимается также “незаконной деятельностью”, что скрывает от фараона. По ночам он, проходя по храму, издает странные звуки, похожие на кашель, харканье, вздохи. Молодой поэт передает эти звуки с помощью двух близких по звучанию междометий: “ха” и “хе”. Всe стихотворение – это, казалось бы, ночные видения и чувства старого хетта. Но в самом конце Бродский неожиданно все вышесказанное превращает в шутку. Оказывается Умбра – это кличка кошки, “грозы” всех окрестных крыс, а ее “отец” – все тот же бог умирающей и вновь рождающейся природы – Осирис!

Когда говорят о том, что у Бродского в одном стихотворении спрессовано воедино Пространство и Время, Трагическое и Комическое, Грустное и Смешное, то мы в качестве примера можем теперь привести и “Блюз для Эллы Фингарет”. Тем более что “раннего” Бродского очень трудно отделить от Бродского “позднего” – та же поэтика и красота слова, та же неожиданная система образов, та же совершенно специфическая рифмовка (например: сырость-папирус, трава-льва, крыс-Осирис). Когда современные рифмоплeты, графоманы и литературные дилетанты удивляются тому, что Бродский признан великим поэтом ХХ века, что ему присуждена Нобелевская премия по литературе, то мне всегда хочется воскликнуть: “Ребята, Бродский, прежде всего, интересен тем, что он – индивидуален и неповторим! Цените его и постарайтесь быть похожими на него, при этом – совершенно отличаясь от него и других своей поэтикой и манерой стиха”.

* * *

В этом же письме Бродский посылает Элле Фингарет второе короткое стихотворное послание, в котором подчеркнуто ее “благоразумие” (читай: ум, образованность, культура, интеллигентность), ее “насупленость, пасмурность”, ее “торжественный лик” и – как бы в шутку: “в ущерб прическе”…

Элла, в отделенье мира плотского
в пирамиде сердца Бродского
сохранится Ваша мумия,
как предел благоразумия.

Простите: в пасмурные дни
Вас вспомнить проще.
Каким-то образом сродни
Вам эти рощи.

И небо — небо без конца,
скворцы-подростки…
Как будто торжество лица
(в ущерб прическе).
(1963)

И опять – поразительное умение молодого поэта передать всего несколькими словами отношение автора к женщине, по профессии – египтологу (пирамида, мумия). А еще тут наличествует увлечение природой (рощи, скворцы-подростки), отношение к молодой, серьезной женщине с торжественным выражением лица, кокетливой прической… Иронию, мягкий юмор, легкий сарказм и, в то же время, – бесконечное уважение к адресату чувствуем и мы, читая эти двенадцать стихотворных строчек выдающегося поэта ХХ века.

* * *

Пора, однако, немного рассказать о самом адресате этих двух стихотворений – Самуэлле (Элле) Иосифовне Фингарет.

Она родилась в 1927 году в Москве, но с 5-летнего возраста и за исключением нескольких военных лет вплоть до репатриации проживала в Ленинграде. Отец, Иосиф Самойлович Фингарет, являлся в те годы “раскулаченным нэпманом”, так как со своим родственником с начала 1920-х годов “держал” (как в то время говорили) магазин медицинского оборудования. Предполагая, что его скоро арестуют и при этом могут пострадать жена и дети, он уже в Ленинграде развелся с матерью Минной (Минцей) Самойловной Фингарет-Лещинской.

Иосиф Самойлович погиб летом 1941-го под Ленинградом во время рытья окопов. Смерть любимого отца стала для 13-летней Самуэллы страшным ударом…

Тут я ненадолго отвлекусь, чтобы рассказать немного о происхождении фамилии Фингарет. На мой взгляд, она содержит два корня: “фингер” (“палец” на идише, английском, немецком) и “эт” (“ручка” на иврите). Фамилия может толковаться как прозвище, которое (как сказано у одного автора), “ведет свое начало от английского слова “finger” – “палец”, “палец варежки или перчатки”, а также как другие понятия и действия, например: “остров, полуостров, имеющий удлинённую форму”, “трогать, дотрагиваться, осязать”, “играть на музыкальном инструменте”. Вероятно, прозвище либо отражало черты внешности основателя фамилии (маленький рост, “мальчик-с-пальчик”), либо содержало указание на род деятельности предка (торговец, портной, музыкант), либо на особенности места его жительства (на острове)”. Думаю, что прозвище это, скорее всего, обозначало искусного мастера своего дела, обладавшего “золотыми руками” (портного, сапожника, скорняка). Кстати, близкая по значению и звучанию фамилия Фингрит произошла от идишского слова “фингергут”, которое означает “наперсток”. Возможно, однако, что первые носители этой фамилии тоже были портными, сапожниками, скорняками или же производителями напёрстков.

Возвратимся, однако, к биографии Самуэллы. В школу она пошла с восьми лет, в 1935 году. То был последний учебный год, когда детей отбирали в классы по способностям. Элла попала, разумеется, в класс “а”. Больше всего она любила с детства сказки и древнюю историю, что стало потом ее главной профессией в жизни. Она обожала своего старшего брата Мишу. Миша был старше на пять лет. В 1943 году 21-летний старший лейтенант Михаил Фингарет, артиллерист и разведчик, погиб на Белорусском фронте…

Ее школу в начале войны эвакуировали в село Верхне-Раменское Кировской области, население которого почти полностью было уничтожено большевиками. Там она прожила до конца войны. В 1943-м окончила школу в Москве. Самуэлла, находясь в эвакуации, часто рассказывала младшим школьникам разные интересные события из всемирной истории, а также истории, полностью выдуманные ею. В школе она начала рисовать. В учебнике истории она нашла портрет Людовика ХIV, перерисовала его в увеличенном виде на обратной стороне старой афиши и повесила на стенку. Из окрестных сел приходили люди и своими съестными припасами платили ей за возможность приобрести копии рисунка знаменитого французского короля ХVII – начала ХVIII веков.

* * *

Хотя Элла окончила школу в Москве, ей прислали вызов из Ленинграда. Как оказалось, это был вызов… в ремесленное училище. Все близкие и родные девушки считали, что она должна окончить такое училище и получить хорошую техническую специальность. Шансы еврейки при поступлении в вуз были равны нулю. Но близкие и родные люди не учли сильного, целеустремленного характера Эллы. С евреями в первые послевоенные годы проблем при поступлении еще не было. В 1945-м она поступила на отделение египтологии и африканистики восточного факультета Ленинградского университета (ЛГУ), все пять лет самоотверженно училась, уделяла особое внимание египтологии, несмотря на финансовые и психологические трудности (мать работала на двух работах). Научным руководителем ее дипломной работы стала Милица Эдвиновна Матье (1899-1966), дочь обрусевшего англичанина, известная в ленинградских и московских научных кругах как египтолог, искусствовед, историк. Самуэлла многое почерпнула для себя, общаясь с этой женщиной. Матье – не только автор научных трудов, но и нескольких исторических повестей для детей.

Научным оппонентом работы Фингарет явилась еврейка Наталья Давидовна Флиттнер (1879-1957), историк-востоковед, искусствовед, доктор исторических наук, профессор (с 1940 года). Среди её учеников были Милица Матье, Игорь Дьяконов, Борис Пиотровский. С 1919 по 1950 годы она работала в Эрмитаже. Работы Флиттнер заложили основы изучения в России искусства Передней Азии.

Элла окончила дневное отделение в 1950-м, когда Сталин и его окружение уже принялись за евреев. После окончания ЛГУ долго не могла устроиться на работу. Вместе с подругой отправилась в Смольный, где партийные кадры занимались распределением молодых специалистов. В тот год возникла потребность в африканистах, и партийный деятель даже обрадовался, увидев девушек в своем кабинете. Но когда, открыв паспорта, обнаружил, что обе девушки – еврейки, тут же отказал им. После этого случая Самуэлла “потеряла паспорт”, где стояла отметка о высшем образовании, и устроилась на работу разрисовщицей на фабрику росписи тканей. Там она проработала пять лет.

После смерти Сталина проблема антисемитизма несколько стихла, и ее пригласили на исторический факультет ЛГУ преподавать египтологию. Она преподавала на дневном и вечернем отделениях. На дневном отделении студентов было мало, а на вечернем – много. Попадались нередко и талантливые люди. Работая с “вечерниками”, Самуэлла испытывала настоящий творческий подъём. Платили мало, как всем гуманитариям. Выручали лекции в обществе “Знание”. Одна лекция, подготовленная Самуэллой, называлась “Кошки в искусстве”. Лекция не получила поддержки у методистов. В начале 1960-х она ушла из университета в Эрмитаж. Тогда же этот знаменитый на весь мир музей “приютил” всех евреев из “Русского музея”.

В Эрмитаже Самуэлла Фингарет проработала много лет, до выхода на пенсию в 1982 году. Там она проявила себя как опытный экскурсовод, стала автором научно-популярной книги “Искусство Древнего Египта в собрании Эрмитажа” и пяти детских книг. “Историк Древнего Египта” – так значилось в дипломе Самуэллы Иосифовны Фингарет. Став научным сотрудником знаменитого Эрмитажа, она с большим удовольствием работала с детьми в школьных кружках музея. А впоследствии стала адресовать юным читателям и свои книги. Через всю жизнь она пронесла любовь к однажды избранной профессии.

* * *

Все книги Самуэллы Фингарет сегодня представляют собой библиографическую редкость. Созданные в основном для детей младшего и среднего школьного возраста, они, по сути дела, глубоко и полно расширяли детский кругозор и знания. Порой в школьных учебниках об этих исторических событиях, народах и героях не упоминалось ни разу.

Первая книга Самуэллы была написана в соавторстве с Наталией Ланда. Повесть для детей “Из лотоса рождается солнце” тиражом 115 тысяч экземпляров вышла в 1963 году в Ленинградском отделении Детгиза и рассказывала о гиксосах – “царях-пастухах”, или “владыках чуждых стран”. Это был народ, образовавшийся в результате смешения семитских и хурритских этнических элементов и постепенно заполнивший всю Переднюю Азию и Древний Египет.

Вторая книга Самуэллы – “Искусство Древнего Египта в собрании Эрмитажа” – вышла в ленинградском издательстве “Аврора” в 1970-м. Третья – повесть “Великий Бенин” (1973) – рассказывала о великом мастерстве бенинских скульпторов ХI-ХV веков, создавших в бронзе галерею владык и богов, а также многофигурные композиции с мифологическими сюжетами (Бенин – государство, существовавшее в южной части Нигерии и достигшее наивысшего расцвета в ХIII-ХVII веках. Сегодня в Западной Африке существует Народная Республика Бенин, которая до 1975 года называлась Дагомеей – Д.Х.).

Четвертая книга Самуэллы Фингарет – повесть “Друзья из Сары-Тепе” (1976) – в увлекательной форме рассказывала о том, как ученик 4-го класса одной из ленинградских школ приезжает с отцом в Узбекистан и становится участником археологических раскопок. Сева узнает много нового, интересного о прошлом этой замечательной республики.

Далее называю книги Самуэллы бегло (о них можно найти краткие аннотации в интернете): “Богат и славен город Москва” (1980), “Скифы в остроконечных шапках” (1982), “Дёмка – камнерез владимирский” (1985), “Огонь на ветру” (1989, о дружбе Грузии и России), “Знак “фэн” на бамбуке” (1991, о Китае)…

Книги выходили огромными тиражами (100 тысяч – 150 тысяч экземпляров). Но лишь однажды Самуэлла Иосифовна испытала настоящий триумф: проходя мимо ленинградского Дома книги и увидев огромную очередь, она остановилась и спросила: “А что сегодня продают?” – и услышала в ответ (у меня даже нечаянно сложились стихи – Д.Х.): “Новую книгу Фингарет!”. Речь шла о роскошно изданной книге “Три сказки Страны пирамид” (1987). Все остальные книги вышли уже тогда, когда Самуэлла переехала в Израиль: та же книга в переводе на иврит Брони Бэн-Иаков “Шлоша сипурэй агада ми-Арэц а-пирамидот” (“Три сказки Страны пирамид, 2000), “Мифы и легенды Древнего Востока” (2002), “Тиара кобры и коршуна” (2004).

В последней по времени повести Самуэлла Иосифовна обратилась к одному из интересных периодов в истории Страны пирамид. Повесть проводит читателя через два отрезка времени, отделенных друг от друга тремя с половиной тысячами лет. Сюжетная линия восстанавливает время правления женщины-фараона Хатшепсут (последняя четверть ХVI века до н.э.) и еe фаворита, великого зодчего Сененмута, разделившего с царицей власть. На обложке книги читатель видит тиару – головной убор фараона, увенчанный золотыми коброй и коршуном. Иллюстративный материал этой книги помогает приблизить современное повествование к первоисточникам – древнеегипетским папирусам.

* * *

В 1961 году Эрмитаж организовал археологическую экспедицию в Узбекистан, где в городе Термез проводились раскопки буддийского монастыря первого века новой эры. В составе экспедиции три сезона находилась и Самуэлла. Именно в то время она получила от Иосифа Бродского несколько писем и два стихотворения с посвящением ей. А началось их знакомство примерно за полгода до той поездки. Самуэлла болела. Ей принесли стихотворения, ходившие в то время в списках “по рукам”. Среди этих стихотворений были и стихи молодого Бродского, которые ей запомнились. Их познакомила близкая подруга, тоже работавшая в Эрмитаже. Встреча произошла в популярном ленинградском кафе “Сайгон”. Много спорили об искусстве, литературе, поэзии. Вскоре, однако, вниманием Самуэллы всецело завладел большой русский художник, принадлежавший к неофициальному искусству (андерграунду) – Евгений Григорьевич Михнов-Войтенко (1932-1988)…

* * *

И в заключение привожу одно из писем Бродского, адресованных Элле Фингарет и отправленных на Главпочтамт до востребования в узбекский город Термез.

“Л-д (Ленинград) 9IХ63

Элла, милая!

“…”

Книга Ваша цела и сохранна: за нее не беспокойтесь. Читаю, к сожалению, дьявольски медленно: но к Вашему приезду надеюсь вполне одолеть. Надеюсь также оказать Вам все-таки гостеприимство – правда, на менее благодатной почве, но столь же горячее, усугубленное к тому же чувством вины.

Южное солнышко, надеюсь, не вышибет из Вас все мо’зги, и Вы сумеете оценить его (гостеприимства) прелесть. Равно, как и не без интеллигентности писаные строки этого письма.

Мяу!

Ваша Умбра не покидает моего воображения, а Ваш образ – сердца. Ещe раз – мур-мяу!

Берегите себя: на такой жаре можно в два счета распсиховать – а ведь разум нужен Вам для общения. Давай Бог, чтоб все было там хорошо. Берегите себя и не забывайте своего обидчика

Иосифа Бродского, который был бы Вам признателен за какую-нибудь завалящую открытку”.

С 1991 года член Союза писателей России, член Союза писателей Израиля Самуэлла Иосифовна Фингарет проживает в красавице Хайфе на улице Аневиим. В нынешней непростой жизни ей помогают разные люди. Сейчас у нее гостит давняя подруга из Санкт-Петербурга – Наташа Шифрина. Хотелось бы в заключение пожелать Самуэлле Иосифовне крепкого здоровья, хорошего самочувствия, творческих успехов и прекрасного настроения!

Еженедельник “Секрет” (velelens.livejournal.com)

ОТ ГЛАВРЕДА ЖУРНАЛА “ИСРАГЕО”
Владимира Плетинского

Едва получив этот текст от постоянного автора “Секрета” и “Новостей недели” Давида Хахама, я воскликнул:

— Неужели это та самая Фингарет?!

Обнаружив в числе иллюстраций обложку книги “Великий Бенин”, ответил сам себе:

— Да, та самая, на книгах которой шло моё духовное становление.

Конечно, не только Самуэлла Иосифовна оказала влияние на меня. Но ее книги – а я прочитал большинство из них! – долгое время находились на почетной полке в моем кабинете. И не стояли мертвым грузом, а постоянно перечитывались.

Увы, та увесистая коробка, в которую я уложил самые любимые книги и отправил “малой скоростью” с остальным багажом, пропала. Видимо, похитители сочли, что там находятся раритеты, которые можно выгодно продать. Сомневаюсь, что эти примитивные личности (а кто еще крадет чужие вещи?) стали бы читать Самуэллу Фингарет и Тэффи, Валерия Брюсова и Василия Аксенова, братьев Стругацких и Клиффорда Саймака…

Как бы то ни было, я благодарен Давиду за эту “находку”. И рад тому, что рано или поздно смогу отправиться в Хайфу и поцеловать руку Даме, книги которой так люблю.

«ЛЮБОВЬ ЕСТЬ ПРЕДИСЛОВИЕ К РАЗЛУКЕ». ПОСЛАНИЕ К М.К.

http://magazines.russ.ru/nlo/2011/112/po24.html

Валентина Полухина

«ЛЮБОВЬ ЕСТЬ ПРЕДИСЛОВИЕ К РАЗЛУКЕ». ПОСЛАНИЕ К М.К.

…И вообще само
перемещение пера вдоль по бумаге есть
увеличение разрыва с теми, с кем больше сесть
или лечь не удастся, с кем — вопреки письму
— ты уже не увидишься. Все равно, почему.
И. Бродский[1]

М.К.

Ты узнаешь меня по почерку. В нашем ревнивом царстве
все подозрительно: подпись, бумага, числа.
Даже ребенку скучно в такие цацки;
лучше уж в куклы. Вот я и разучился.
Теперь, когда мне попадается цифра девять
с вопросительной шейкой (чаще всего под утро)
или (за полночь) двойка, я вспоминаю лебедь,
плывущую из-за кулис, и пудра
с потом щекочут ноздри, как будто запах
набирается как телефонный номер
или – шифр сокровища. Знать, погорев на злаках
и серпах, я что-то все-таки сэкономил!

Этой мелочи может хватить надолго.
Сдача лучше хрусткой купюры, перила – лестниц.
Брезгуя шелковой кожей, седая холка
оставляет вообще далеко наездниц.
Настоящее странствие, милая амазонка,
начинается раньше, чем скрипнула половица,
потому что губы смягчают линию горизонта,
и путешественнику негде остановиться.

1987

1

Это стихотворение впервые было напечатано в журнале «Континент»[2] и включено в сборник «Урания» без посвящения и без даты[3]. Но в 3-м томе четы­рехтомного (1994, с. 154) и в 4-м томе семитомных «Сочинений» (1998, с. 34) оно датировано 1987 годом и в посвящении стоят инициалы М.К. В списке ар­хивов Бродского в Йельском университете дата проставлена со ссылкой на СИБ[4]. Стихотворение это никогда не было переведено на английский язык. В комментариях Л.В. Лосева сказано: «Третье, после «На смерть друга» и «Ниоткуда с любовью, надцатого мартобря…», стихотворение, написанное в форме… законспирированного послания близкому человеку на родине»[5]. Мы уже знаем, что «На смерть друга» (1974) написано по поводу слухов о смерти Сергея Чудакова, а «Ниоткуда с любовью.» — одно из посланий к М.Б. Какие тайны скрывает послание к М.К.? Почему адресат назван наезд­ницей и амазонкой?

Стихотворение написано в жанре послания[6] вольным дольником со схемой женских рифм АВАВ, метрическая схема достаточно типичная для поэтики Бродского 1980-х годов, но с некоторыми отступлениями: каждая 4-я строчка чуть короче остальных[7]. Стихотворение с ненавязчивой нейтральной интона­цией не разделено на четверостишия. В нем нет «любовных рифм, сладостных и легких» — «rime d’amore usar dolci e leggiadre» (Данте, «Чистилище», XXVI: 99), его женские рифмы «корявые и язвящие» (Данте: «rima aspr’e sottile»): царство/ цацки, числа/ разучился, девять/ лебедь, под утро/ пудра, запах/ злаках, номер/ сэкономил, надолго/ холка, лестниц/ наездниц, амазонка/ го­ризонта, половица/ остановиться. Из десяти рифм пять чисто именных, чис­лительные, наречие и глаголы тоже рифмуются с именами существитель­ными. Кроме рифмы «девять/лебедь», другие рифмы не образуют явных тропов. Первая рифма «царство/цацки» уникальная, не повторяющаяся у Бродского, несмотря на то что слово «царство» встречается у него еще 22 раза, из них один раз в конце нерифмованной строки в стихотворении «Post aetatem nostram» (1970) и в незаконченном стихотворении конца 1960-х — начала 1970-х годов с почти идентичным началом: «В нашем царстве свой закон.»[8]

Звуковая дисгармония в рифмах поддержана звукописью всего стихотво­рения: в каждой из строк, кроме 10-й и 12-й, повторяются звуки «з», «ц», «ч», «щ», и диспропорцией в длине строк, которая колеблется от 17 слогов до 11. В наличии и анжамбеманы, эти аритмические перешагивания из строки в строку: 9—10-я — запах / набирается, 11—12-я — на злаках / и серпах, 15— 16-я — седая холка / оставляет.

Попытаемся реконструировать сюжет, характеры и отношения лириче­ского «я» и «ты» адресата. Начнем со словаря, выводящего нас на уровень топики. Уже по доминирующим в тексте именам существительным (их 36) можно выстроить основу любовного сюжета: на переписку между «ты» и «я» указывают — почерк, подпись, бумага и числа. Семантические гнезда лебедь, кулисы и пудра выдают профессию адресата — балерина, танцевавшая в «Ле­бедином озере»: «.я вспоминаю лебедь, плывущую из-за кулис». «…Телефонный номер» говорит о прошлых телефонных контактах (если интерпретиро­вать «двойку» как двухкопеечную монету, при помощи которых в советские времена звонили по телефонам-автоматам), о невозможности позвонить се­годня намекает сравнение телефонного номера с шифром сокровищ, который либо засекречен, либо неизвестен. Имеет отношение к лебедю и еще одно сравнение: «И набрать этот номер мне / как выползти из воды на сушу» («Элегия», 1982, III, 252)[9]. В стихотворении ассоциации движутся и по от­ношению друг к другу: цифра и шифр этимологически родственны. Шифр, требующий расшифровки, часто посылает нам сама жизнь.

С каждой следующей группой слов смысловое пространство стихотворе­ния расширяется: от страницы письма или открытки память ведет за кулисы театра, на улицу к телефону-автомату и дальше к большой стране с гербом на монете (злаки, серпы)[10], опускаемой в телефон-автомат. Этот образ мы встречаем в стихотворении «Postcriptum» (1967):

в который раз на старом пустыре
я запускаю в проволочный космос
свой медный грош, увенчанный гербом…

(II, с. 209)

Центробежная сила стихотворения выталкивает лирическое «я» за пределы родины в эмиграцию, в оставшееся время жизни[11], выраженное метафориче­ской лексикой: мелочь, сдача, купюра. В каждом из этих слов обыгрывается два значения, ср. с другими стихами: «Если угодно — сдача, / мелочь, которой щедрая бесконечность / порой осыпает временное» («Вертумн», IV, 85); «среди этой сдачи / с существования» («Муха», III, 287); «ни сдача с лучшей пачки балерин» («Посвящение», IV, 29). Если перила, лестница и половица — образы домашнего обихода, то странствие, линия горизонта и путешествен­ник — признаки бездомности.

Эту сюжетную линию развивают и поддерживают глаголы, которых в два раза меньше, чем существительных (всего 15): о воспоминании и нерегуляр­ной переписке говорят глаголы — узнаешь, разучился; о посещении театра — «и пудра с потом щекочут ноздри»: поэт либо часто бывал за кулисами, либо сидел в первых рядах[12]. О телефонных контактах и их невозможности — на­бирается, как телефонный номер; о бывшей жизни на родине — погорев на злаках и серпах, сэкономил; о жизни в эмиграции — хватит, брезгуя, остав­ляет; о странствии по миру: странствие… начинается, негде остановиться.

Сюжет любви-разлуки уточняют и прилагательные (всего 6): ревнивое царство, в котором все подозрительно и все засекречено; вопросительная шейка лебедя и шелковая кожа наездниц объясняют, почему это царство было ревнивым (у длинношеей красавицы балерины наверняка были поклонники, а у самого поэта — поклонницы, отсюда множественное число наездниц); се­дая холка — намекает на немолодой возраст «я»-субъекта.

С увеличением радиуса мысли увеличивается и разрыв с адресатом. Уход, разлука, «настоящее странствие» начались раньше реального отъезда лири­ческого «я» за пределы родины, ибо это странствие мысли и воображения, странствие творца, отрешенного от личных привязанностей ради творчества[13]. Похоже, что духовная автономия, о которой так часто писал Бродский в прозе, требовала и автономии физической. Таким образом, обобщающая словесная формула «настоящее странствие» увеличивает масштаб стихо­творения, подчеркивая его основную мысль: освобождение от всех привязан­ностей и как результат — неизбежность разлуки.

Из 90 значимых слов только 9 являются уникальными для этого стихо­творения: цацки, подозрительно, шифр, погорев, сэкономил, холка, пудра, ама­зонка, наездница. Кроме «амазонки» и «наездницы», другие слова взяты из далеких семантических полей, и по ним восстанавливаются только осколки жизненного сюжета. Все остальные слова повторяются в других стихах Брод­ского: я — 2292 раза, ты — 1363, плыть — 71, вспоминать / вспомнить — 57, узнать/узнавать — 50, губы — 48, горизонт — 37, ребенок — 24, кожа — 22, куклы — 10 и т.д. по убывающей до одного раза девяти выше перечисленных словарных единиц[14]. Заметим, что высокая частотность первого лица указы­вает на то, что Бродский так и не освободился от оков «я», несмотря на все попытки увидеть себя со стороны.

В первом лице «я» появляется в стихотворении три раза: «я разучился», «я вспоминаю лебедь» и «я что-то сэкономил»; и дважды в косвенных падежах: «Ты узнаешь меня по почерку» и «когда мне попадается цифра девять. или (за полночь) двойка». По-разному можно толковать замещение «я» метони­мией ноздри («и пудра / с потом щекочут ноздри»). Не лишена двусмыслен­ности и метонимия «холка»: «Брезгуя шелковой кожей, седая холка / остав­ляет вообще далеко наездниц», как и «(за полночь) двойка» — ночью вдвоем? Обратим внимание на нарочитое самоуничижение в сопоставлении: «седая холка» лирического героя и «шелковая кожа» «наездниц»[15]. Метафора заме­щения лирического «я» — «и путешественнику негде остановиться» — соот­носится с путешественниками в других стихах Бродского, где она встречается еще 6 раз: «Книга» (1960): «Путешественник, наконец, обретает ночлег.» и «тот путешественник скрывается за холмом»[16]; «Квинтет» (III, 151, 152), «В Англии» (III, 163) и «Вертумн» (IV, 87). Достаточно взглянуть на карто­графию Бродского, чтобы убедиться в реализации этой метафоры[17]. Сам он признается: «Мне всегда хотелось писать таким образом, будто я не измучен­ный путешественник, а путешественник, который волочит свои ноги сквозь»[18].

Местоимением «ты» начинаются еще несколько стихотворений Брод­ского, в том числе три недатированных и неопубликованных: «Ты не пой­мешь этих строк.» (67: 1709); «Ты пила здесь у стойки холодное молоко.» (67: 1711); «Ты смеешься чему-то вслух на исходе сна.» (67: 1713)[19]. Не­смотря на присутствие «ты», в анализируемом нами стихотворении звучит только один голос и доминирует только одна точка зрения — «я»-субъекта.

Для выяснения характера отношений между «я» и «ты» обратимся к со­отношению глаголов и имен: на 34 имени существительных приходится 15 глаголов, не считая дважды опущенный глагол играть: «скушно в такие цацки» — играть, «Вот и я разучился» — играть[20]. Сюжет начинается в на­стоящем времени, говорящий обращается к «ты» — «Ты узнаешь меня по почерку» и «я вспоминаю». Для развития сюжета важными оказываются деепричастия — «погорев на злаках / и серпах» и «Брезгуя шелковой кожей». На биографическом уровне они объясняют, почему «я»-субъект оказался так далеко от амазонки и почему он ее оставил: «погорев на злаках / и сер­пах» — о выдавливании в эмиграцию, а брезгуя — о «побеге от предсказуемо­сти» отношений.

Отношения характеров проясняются в именах. В группе имен мы заметим несколько стилистических смешений, в которых важное и второстепенное как бы уравновешено: цифры и лебедь, пудра и пот, губы и горизонт и т.д. Почему цифры «двойка» и «девять» напоминают поэту лебедь? Участие букв и цифр в сравнениях и метафорах Бродского характерно для его поэтики. Приведу цитату из своего интервью с поэтом 1980 года:

— В Вашем стихотворении «Полдень в комнате» (1978). цифры играют какую-то особенно важную роль: «Воздух, в котором ни встать, ни сесть, / ни, тем более, лечь, / воспринимает «четыре», «шесть», / «восемь» лучше, чем речь…»

— Ну, воздух проще, кратней, делится на два, то есть удобоваримей, то есть элементарней. Тут очень простая логика. Она дальше в стихотворении развивается. Я даже помню, как это дальше. Воздух неописуем, то есть неописываемый; воздух — не предмет литературы; можно сказать, он чистый, замечательный и т.д., но он в общем неоцениваем. И 2, 4, 6 — это такие нор­мальные, близкие, кратные цифры. Обратите внимание, 16-я песнь «Инферно» делится на два.

– А как нам понимать сравнение: «Муха бьется в стекле, жужжа / Как «восемьдесят» или «сто»»?

– Это очень просто. «Восемьдесят» — это фонетика, –это просто чистое звукоподражание, так же как и «сто»[21].

В данном стихотворении обыгрывается визуальное, а не звукоподража­тельное сравнение очертания шеи лебедя с цифрами 9 и 2, имеющими «во­просительные шейки», оно намекает читателю, что героиня стихотворения — красивая, с длинной шеей балерина «Лебединого озера». Кроме того, двойка со школьных времен устойчиво связывается с лебедем: «лебединым озером» школьники называют журнал, в котором выставляются оценки.

Как объяснить метафоры замещения адресата? Бродский здесь воскрешает классический образ амазонки, красивой, смелой и воинственной женщины. А балерины, как и амазонки, имеют развитые мускулы и маленькую грудь. Скрытую семантику другой метафоры замещения — «наездница» — помогает расшифровать третья, более поздняя, метафора из «Письма в оазис»: «За­боться о себе, о всаднице матраса» (IV, 119)[22]. Становится понятным, почему «седая холка» стареющего путешественника «оставляет. далеко наездницу» (матраса). Если «путешественник» — повторяющееся самоназывание Брод­ского, то «амазонка» — уникальный троп только для этого стихотворения. Как и «наездница». Правда, слово мужского рода «наездник» впервые по­является в «Сохо»: «Флаги. Наездник в алом / картузе рвется к финишу.» (III, 161), еще одном стихотворении о потерянной любви. Заметим, что все наездники-мужчины действительно куда-то рвутся и скачут. Амазонка-на­ездница, как «всадница матраса», никуда не двигается, а скачет на месте. Об­раз довольно отстраненный и некомплиментарный для любимой когда-то женщины. Эта нарочитая прямота, если не сказать — эротическая грубость, вообще свойственна любовным стихам Бродского.

Первую естественную оппозицию «я» и «ты» дополняют еще несколь­ко парадоксальных противопоставлений, расположенных во второй части стихотворения:

1. «Запах набирается как телефонный номер / или — шифр сокровища»; основанием для странного сравнения телефонного номера с запахом является полисемантический глагол «набирается».

2. Меньшее важнее большего: мелочь, сдача важнее купюры: «Этой мело­чи может хватить надолго» поясняют другие стихи: «считаю сдачу с прожитой жизни» («Римские элегии», III, 228) и «Если угодно — сдача, / мелочь, кото­рой щедрая бесконечность / порой осыпает временное» («Вертумн», IV, 85)[23].

3. «Погорев… сэкономил»; метафора «погорев на злаках / и серпах» наме­кает на конфликт поэта с советской властью, о чем напрямую он говорить отказывался.

4. Старость брезгует молодостью: «Брезгуя шелковой кожей седая хол­ка…». Ср. «Человек, дожив то того момента, когда нельзя его больше лю­бить, брезгуя плыть противу / бешеного теченья, прячется в перспективу» («В Италии», III, 280).

5. Не глаза, а «губы смягчают линию горизонта». Бродский здесь извлекает максимум из слова «губы». В силу метонимической природы семантики сло­ва, губы можно осмыслить как речь (губы, шепчущие стихотворение), как еду и питье (как земля существует благодаря солнцу, так и человек — благодаря воде, еде, речи). По мнению Татьяны Щербины[24], губы — это и человеческий горизонт, сомкнутые губы как закатившееся за горизонт солнце. См. у Брод­ского: «Я сам себе теперь дымящий миноносец / и синий горизонт..» (IV, 35). Но губы объемнее, пластичнее тонкой линии горизонта, как человек сложнее всего, что растет на Земле и бегает по ней благодаря свету и теплу. Человек сам может создать себе и свет, и тепло, его «край света» — линия го­ризонта — ему самому не виден. Человеку-путешественнику негде остано­виться, потому что он не растение, прикованное к земле, даже не птица, миг­рирующая по своему маршруту: «В отличье от животных, человек / уйти способен от того, что любит.» (II, 405). Любовные мотивы отступают перед временем и пространством, разделяющим «я» и «ты».

6. «Бездомный универсализм» Бродского дает о себе знать в последнем четверостишии:

Настоящее странствие, милая амазонка,
начинается раньше, чем скрипнула половица,
потому что губы смягчают линию горизонта,
и путешественнику негде остановиться.

Типичная для Бродского назидательность обращена скорее к самому себе, чем к милой амазонке. Римфа «половица/ остановиться» только подчерки­вает контраст: если «половица» — принадлежность дома, то «негде остано­виться» — это его отсутствие. Эта емкая рифма увеличивает расстояние между «я» и «ты». Все это выдает экзистенциальное одиночество лирической персоны, ибо эти антиномии трудно привести к гармоническому итогу.

Освободив это стихотворение от метафорических одеяний и метонимиче­ских прикрытий, мы увидим еще одно послание о невстрече, несовместимо­сти, о ревности, разлуке, бездомности и одиночестве, о приоретете творчества над личными отношениями.

2

Анализируя стихотворение У.Х. Одена «1 сентября 1939 года», Бродский от­казывался «проводить различие между личностью автора и лирическим ге­роем стихотворения» (V, 215), выкладывая перед читателем биографические факты об отношениях Дягилева и Нижинского. Последуем его примеру.

Это стихотворение о «настоящем прошедшем». О настоящем, потому что есть ребенок. Упоминание ребенка как бы между прочим на первый взгляд кажется случайным. Но случайного у Бродского не бывает. Если мы зада­димся вопросом, что в этом стихотворении соответствует реальным собы­тиям, то мы узнаем, что 31 марта 1972 года у Бродского и балерины Мари­анны Кузнецовой (1940—2002) родилась дочь Анастасия. О существовании этого ребенка я узнала от друга юности Бродского Гаррика Гинзбурга-Воскова во время конференции в Мичиганском университетете в 1996 году. Он рассказал мне, что, уезжая, Бродский просил его позаботиться о «Маше и ее ребенке». А через много лет, увидев фотографию юной Анастасии, поэт вос­кликнул: «Гарька, узнаешь профиль?» Сама Анастасия пишет мне: «.нашла открытки, которые он (Иосиф) присылал ей (М.К.) из Ялты, еще откуда-то, с забавными полуматерными стихами. Когда разберу архив, обязательно Вам их покажу»[25].

В описаниях архива Бродского, хранящегося в Йельском университете, есть упоминание имени матери и дочери: «Кузнецова Марианна (Маша) и ее дочь Анастасия. Their photo. Saint Petersburg, color printed and annotated, 1996»[26]. Эту и другие фотографии передал Бродскому Гаррик Гинзбург-Восков в 1989 году, но сделаны они были значительно раньше.

По мнению Гинзбурга-Воскова, хорошо знавшего М.К., вокруг нее всегда возникала психологически изощренная, «астральная» атмосфера, куда «тол­кался», как выразился Восков, и Бродский. Многоплановость этого стихо­творения, в частности его словарь и рифмы с далекими семантическими по­лями, в которых скрыт глубокий смысл: «цифра девять с вопросительной шейкой», «девять/лебедь», «царства/цацки», «лестниц/наездниц», «поло­вица/остановиться», возможно, навеяны желанием поэта приблизиться к миру героини.

Уже заканчивая работу над анализом этого стихотворения, я получила сооб­щение от Гинзбурга-Воскова, переданное ему М. Барышниковым[27], о том, что в стихотворении «Похороны Бобо», написанном в январе—марте 1972 года, слышны отголоски отношений с М.К.:

Бобо мертва, и в этой строчке грусть.
Квадраты окон, арок полукружья…

<...>

Твой образ будет, знаю наперед,
в жару и при морозе-ломоносе
не уменьшаться, но наоборот
в неповторимой перспективе Росси.

(III, 34).

М.К. жила на улице Зодчего Росси, дом 2, кв. 91, где Бродский часто навещал ее. И если зайти с улицы Зодчего Росси налево в ворота, то можно увидеть и арки, и квадратные окна.

Итак, мы можем заключить, что это стихотворение Бродского имеет био­графический подтекст. Однако, чтобы убедительнее связать это стихотворе­ние с реальными фактами биографии, желательно установить точную дату написания этого стихотворения. Без доступа к черновикам Бродского мы мо­жем только спекулировать. Так, если предположить, что с цифрой 9 связан не только визуальный образ лебедя, но и возраст ребенка, то, возможно, чер­новик стихотворения был написан в 1981 году, когда Анастасии исполнилось 9 лет, и оно так и осталось в черновиках, не дописалось, а спустя 6—7 лет Бродский его «довел», дописал.

В биографическом плане можно объяснить и «двойку» как воспоминание о номере дома, в котором жила М.К., или об оценке по английскому языку в школе. Второй план прибретает прочтение «уж лучше в куклы»: кто играл в куклы, ребенок или родители? И не был ли сам ребенок для них куклой? Из письма Анастасии Кузнецовой проясняется метафора замещения адреса­та: «В молодости мама снималась в эпизодической роли цирковой наездницы в какой-то ленте на Ленфильме, даже фотография есть»[28].

В заключение заметим, что Бродский нередко дает философское обобще­ние в стихах о конкретных любовных ситуациях, которые заканчиваюся не­избежной разлукой. Помимо стихов к М.Б., самые значимые: посвящения его польской подруге, ныне профессору Силезского университета Зофье Купусцинской — «Лети отсюда, белый мотылек.» (1960), «Пограничной водой на­ливается куст.» (1962), поэма «Зофья» (1962) и «Полонез: вариация» (1981); английской подруге, ныне почетному профессору Лондонского уни­верситета Фейс Вигзел — «Прачечный мост» (1968), «Пенье без музыки» (1970) и «Сохо» (1976—1977); итальянской подруге, поэту и переводчику Аннелизе Аллеве — «Элегия» («Прошло что-то около года. Я вернулся на место битвы.», 1986), «Ария» (1987), «Ночь, одержимая белизной.» (1987); аме­риканской подруге, ныне профессору Колумбийского университета Лиз Напп (Liz Knapp) посвящено стихотворение «В этой маленькой комнате все по-старому.» (1986)[29]. В каждом из них действительность и факты биогра­фии служили для Бродского всего лишь точкой отправления: «От великих вещей остаются слова языка.» (III, 90).

Для человека словесности все жизненные перипетии — всего лишь строи­тельный материал. Во всех любовных посланиях Бродского личные отноше­ния отступают в тень перед творчеством: «.из всего, о чем нам говорят, что это важно: любовь, работа и прочее, — выживает только работа. Если работа­ешь серьезно — делаешь выбор между жизнью, то есть любовью, и работой. Понимаешь, что с тем и другим тебе не справиться. В чем-то одном прихо­дится притворяться, и притворяешься в жизни»[30]. Любовь как основа жизни приносится в жертву поэзии, не потому ли «личное» и «лишнее» у Бродского рифмуются (III, 182).

_______________________________

1) Бродский И. Сочинения: В 7 т. СПб.: Пушкинский фонд, 1997—2001. Т. IV. С. 15. Здесь и далее стихи Бродского ци­тируются по этому изданию. В скобках указаны номер тома и номер страницы.

2) Континент. 1987. № 51. С. 18. Этот номер вышел в марте 1987 года. Стихотворение прислано в журнал не позже ян­варя 1987 года, но не исключено, что написано оно было раньше; в этой журнальной публикации оно не датировано.

3) Сборник «Урания» был издан 8 июня 1987 года одновременно в твердой и в мягкой обложках.

4) Catalogue of Brodsky’s material at Beinecke Library of Yale Uni­versity: http://webtext.library.yale.edu/xml2html/beinecke.brodsky.con.html#a9. Box 67:1714—1715.

5) Бродский И. Стихотворения и поэмы: В 2 т. СПб., Вита Нова; Пушкинский Дом, 2011. Т. 1. С. 412.

6) О жанре послания см.: Гаспаров М.Л. Послание // Краткая литературная энциклопедия. М., 1964. Т. 5. С. 905.

7) Подробнее о просодии этого стихотворения см. в: Смит Дж. Стихосложение Иосифа Бродского, 1987 // Поэтика Ио­сифа Бродского: Сборник научных трудов / Ред. В.П. По­лухина, И.В. Фоменко, А.Г. Степанов. Тверь, 2003. С. 181— 204.

8) См. 4-й том самиздатского собрания сочинений Бродского, подготовленного В.Р. Марамзиным (1972—1974, с. 164).

9) «Демонстративная повторяемость строк/выражений, их превращение в поэтические формулы создают эффект вос­приятия различных стихотворений Бродского как единого (или, точнее, одного) поэтического текста» (Ранчин А. На пиру мнемозин. М.: Новое литературное обозрение, 2001. С. 19). Эту повторяемость лексики мы будем отмечать на протяжении всего анализа, комментируя ее значимость.

10) Заметим, что «злаки и серпы» Бродский видел не только начертанными на гербе СССР, но и за работой на север­ных полях в деревне Норенской.

11) Здесь Бродский практикует то, о чем пишет в эссе «Кошачье мяу»: «Стихотворение. неизбежно развивает цент­робежную силу, чей все расширяющийся радиус выносит поэта далеко за его первоначальный пункт назначения» (VI, 257).

12) Елена Петрушанская впоминает, как, будучи девочкой, сидела в первом ряду и тоже чувствовала запах пота от мучительной физической работы балерин. Из письма Елены Петрушанской автору от 10 декабря 2009 года.

13) Тема странствия — одна из центральных в творчестве Бродского. См. мою статью «Ландшафт лирической лич­ности» в: Полухина В. Больше самого себя: О Бродском. Томск, 2009. С. 57—69.

14) Все данные о частоте употребления слов взяты из 6-томно­го конкорданса поэзии Бродского, составленного Татьяной Патерой: A Concordance to the Poetry of Joseph Brodsky by Tatiana Patera (N.Y.: The Edwin Mellen Press, 2003).

15) Эта самоуничижительная синекдоха автопортрета харак­терна для поэтики Бродского. Ср. его метафоры замеще­ния лирического субъекта: отбросы (2: 274); огрызок (3: 211); «последняя рванина, / пыль под забором» (3: 208). Подробнее см. мою статью «Поэтический автопортрет Бродского» в: Полухина В. Больше самого себя: О Брод­ском. С. 43—56.

16) Бродский И. Стихотворения и поэмы. N.Y.: Inter-Language Literary Associates, 1965. С. 74.

17) Картография Бродского включена в сборник: Полухина В. Больше самого себя: О Бродском. С. 398—404.

18) Бродский И. Пересеченная местность. Путешествие с ком­ментариями. М.: НГ, 1995. С. 174.

19) Номера ящика и фолдера указаны по описанию каталога архива Бродского на сайте, см. сноску 4.

20) Пропуск этого глагола в обеих строчках может объяснить их относительную краткость в сравнении с предыдущими и последующими строчками.

21) Полухина В. Больше самого себя: О Бродском. С. 17.

22) Об источнике этого образа см. в: Лекманов О. «Всадница матраса»: об одном образе в одном несправедливом стихо­творении И. Бродского // Иосиф Бродский: Стратегия чтения. М.: Изд. Ипполитова, 2005. С. 130—132.

23) Проф. Л.В. Зубова напоминает мне, что «сдачей с жизни» люди поколения Бродского называют неожиданные для них любовные отношения. Из письма автору от 31 января 2010 года.

24) Из письма Татьяны Щербины от 23 декабря 2009 года.

25) Из переписки автора с Анастасией Кузнецовой, октябрь- декабрь 2009 года.

26) Catalogue of Brodsky’s material at Beinecke Library of Yale University / Compiled by A. Grinbaum. April—May 2005. Box 41. Folder 1; в описании каталога в Интернете упоми­нание их имен отсутствует.

27) Телефонный разговор с Г. Гинзбургом-Восковым, живу­щим ныне в Анн-Арборе (Мичиган), после его разговора с М. Барышниковым 9 декабря 2009 года.

28) Из письма от 31 января 2010 года.

29) Датируется по архивам: Box 67. Folder 1729.

30) Бродский И. Книга интервью / Составитель В. Полухина. М.: Захаров, 2010. С. 227.

(С) Фонд по управлением наследственным имуществом Иосифа Бродского.

В поисках Бродского — Писатель Петр Вайль рассказывает нашему корреспонденту о поэте и его любимом городе — Венеции

«Российская газета» — Столичный выпуск №4573, 28.01.2008
http://www.rg.ru/2008/01/28/brodskiy.html

Сегодня — годовщина смерти Иосифа Бродского, русского поэта, лишенного родины, американского профессора и нобелевского лауреата, обретшего покой на острове мертвых — венецианском кладбище Сан-Микеле.

Некоторое время назад я написал письмо Петру Вайлю, известному писателю, который был близко знаком с Бродским в последние годы его жизни. Я попросил Вайля рассказать о нем и о его любимом городе — Венеции. Петр согласился, причем не просто рассказать, но и показать те места, которые Бродский особенно любил в этом городе. Мы договорились о встрече и три дня гуляли с Вайлем и его женой Элей по Венеции. Я задавал вопросы — Петр отвечал и с удовольствием показывал. Так родилась эта публикация. Я очень хочу, чтобы теперь читатели «Российской газеты» совершили ту же прогулку по Венеции Бродского в обществе Петра Вайля без посредников. Поэтому убираю свои вопросы и оставляю то, что услышал сам.

Но прежде то, с чего мы начали. Декабрьской ночью 1973 года Иосиф Бродский стоял на ступеньках венецианского вокзала «Санта Лючия», впервые приехав в этот город. То, что он чувствовал при этом, навсегда осталось в строчках его эссе — «Набережная неисцелимых». Собственно, с этих строчек мы и начали наше путешествие в поисках Бродского. «Ночь была ветреной, и прежде чем включилась сетчатка, меня охватило чувство абсолютного счастья: в ноздри ударил его всегдашний — для меня — синоним: запах мерзнущих водорослей. Для одних это свежескошенная трава или сено; для других — рождественская хвоя с мандаринами. Для меня — мерзлые водоросли… Похоже, счастье есть миг, когда сталкиваешься с элементами твоего собственного состава в свободном состоянии. Тут их, абсолютно свободных, хватало, и я почувствовал, что шагнул в собственный портрет, выполненный из холодного воздуха».

Прочитав это, шагнули и мы…

«Харрис-бар», Fondamenta degli Incurabili — Набережная Неисцелимых

История нашего знакомства с Иосифом Бродским начинается в декабре 1977 года. Я в это время жил в Риме, ожидая оформления документов для переезда в Америку. И вот однажды в русской газете прочитал, что в Венеции проходит бьеннале инакомыслия. Сел на поезд и отправился в Венецию. И здесь имел удовольствие и счастье познакомиться с Синявским, с Бродским и с Галичем, который умер через две недели в Париже. Так вот, приехал на венецианское бьеннале как нормальный советский человек: мне казалось, что для участия в этом мероприятии нужны специальные аккредитации, пропуска и тому подобное. На деле оказалось все иначе. Я пришел в оргкомитет и стал что-то объяснять девушке на своем тогда чудовищном английском, и она отвечала мне примерно на таком же. Но в какой-то момент, взглянув в свои списки, стала сама приветливость и предупредительность: вам, господин Вайль, сказала она, предоставляется отель с полным пансионом на три дня за счет оргкомитета. Это потом выяснилось, что несчастная девица перепутала меня с известным диссидентом Борисом Вайлем, который после выезда из СССР жил в Копенгагене, числился в приглашенных гостях бьеннале и по стечению обстоятельств не смог приехать в Венецию. Но я-то этого не знал. И, что характерно, все произошедшее представлялось мне тогда совершенно естественным: мол, на Западе к людям и должны относиться именно так. Короче говоря, проживая на халяву в Венеции, я активно участвовал в мероприятиях бьеннале, ходил на «круглые столы», посещал экспозиции и выставки, в том числе выставку Олега Целкова, с которым мы познакомились и в первый же вечер изрядно выпили, шляясь по городу.

В один из дней моего счастливого пребывания здесь, в кулуарах бьеннале, я увидел, что какой-то человек пытается пройти, а служитель его не пускает. Служитель говорил по-итальянски, а посетитель — только по-английски. К тому времени я жил уже четыре месяца в Италии и довольно много про себя воображал. Поэтому посчитал себя достаточно знающим язык, чтобы помочь человеку. И, что характерно, помог, о чем-то мы там со служителем договорились. Во всяком случае человека пропустили. Мы познакомились. Его звали Иосиф Бродский. Стихи его я , разумеется, знал, но откуда ж мог знать, как он выглядит! Поговорили. Бродский сказал тогда, что русскому человеку лучше жить если не в России, то в Америке. Потом я много раз вспоминал эти его слова. Вероятно, он имел в виду и многонациональность, и масштаб территории, то, что было похоже на СССР…

А примерно через день Бродский читал свои стихи в какой-то из аудиторий бьеннале. Я впервые слушал его неподражаемое литургическое пение стихов…

Он жил тогда в «Лондре» — отеле на главной набережной Венеции, а его приятельница, американская эссеистка Сюзан Зонтаг, — в отеле «Гритти». Там неподалеку знаменитый «Харрис-бар», где бывала куча знаменитостей, в частности Хемингуэй, а вот теперь и Бродский. Во всяком случае, по его же свидетельству, именно в этом баре он встретил Рождество 77-го года вместе с Сюзан Зонтаг. Наверняка они пили коктейль «Беллини» — фирменное изобретение «Харрис-бара»: умелая смесь шампанского и натурального сока белого персика. Хотя Бродский любил и кое-что покрепче — граппу, например. Не исключено, что они ели еще одно изобретение «Харрис-бара», а точнее его хозяина, синьора Чиприани, владельца самого роскошного отеля в Венеции. Там останавливаются голливудские звезды, приезжающие на Венецианские кинофестивали. Так вот, однажды знакомая Чиприани, знаменитая актриса пожаловалась ему на то, что доктор запретил ей есть любое приготовленное мясо. И великодушный Чиприани специально для нее изобрел блюдо, ставшее потом очень популярным. Это тончайше нарезанные листы сырой говядины под оливковым маслом с лимоном и пармезаном. Блюдо получило имя великого венецианского художника Карпаччо. Не исключено, что в Рождество 1977 года Бродский, очень любивший мясо в любых видах, и Сюзан Зонтаг ели карпаччо здесь, в «Харрис-баре».

Вот что известно точно: в один из этих дней она позвонила ему и пригласила посетить вдову известного поэта Эзры Паунда. Паунд был субъектом фашиствующим, сотрудничал с Муссолини. Бродский относился к нему неприязненно, однако на встречу со вдовой, известной итальянской скрипачкой Ольгой Радж, пошел. Я говорю об этом визите только потому, что благодаря ему возникло это легендарное название знаменитого эссе Иосифа — Fondamenta degli Incurabili — Набережная Неисцелимых. Вот как у него написано. «С фашистами — молодыми или старыми — я, по-моему, никогда не сталкивался, зато со старыми коммунистами имел дело не раз, и в доме Ольги Радж, с этим бюстом Эзры на полу, почуял тот самый дух. От дома мы пошли налево и через две минуты очутились на Fondamenta degli Incurabili».

С этой набережной связана одна загадка. Многие считают, что ее не существует. Действительно, вы нигде не найдете этого названия. И все-таки это неправильно. Посмотрите вот сюда. Видите полустертую надпись на облупившейся стене? Второе слово относительно понятно — Инкурабили. А первое почти стерто. Остался фрагмент, что-то вроде «атаре». Что бы это значило? Давайте спросим у местных жителей. Вон видите, старик выходит из дома как раз на набережную…

Ага! Он говорит, что «атаре» — это часть слова «затаре», на венецианском диалекте «дзаттере» — «набережная». Но вы послушайте, как он сам называет это место! Именно «фондамента дельи инкурабили». Стало быть, у Бродского все правильно.

Знаете, в Нью-Йорке он дал мне почитать это эссе в рукописи — по-английски. Заглавие же было по-итальянски: Fondamenta degli Incurabili. В разговоре Бродский сказал: по-русски будет «Набережная Неизлечимых». (Это потому, что в этом месте когда-то существовал госпиталь, где содержались неизлечимые сифилитики.) Я тогда сказал, что «неисцелимых» звучит лучше «неизлечимых». Он тут же согласился: да, так лучше. Американские издатели попросили его изменить итальянское название, и в английском варианте эссе стало называться Watermark (марка глубины). У меня хранится экземпляр этой книги с дарственной надписью: «От неисцелимого Иосифа».

А вот и еще одна достопримечательность. Видите, буквально в ста метрах от Набережной Неисцелимых дом под номером 923. Здесь и по сей день живет Роберт Морган, друг Бродского, которому посвящено это эссе, американский художник, однажды приехавший в Венецию, да так и оставшийся здесь. Он и сейчас пишет свои работы и удачно их продает. Они сошлись с Бродским, как ни странно, на общем интересе к истории мировых войн и работе спецслужб. Почему-то Иосифа это интересовало. Короче, с Морганом им было о чем поговорить. Постепенно они подружились и часто встречались здесь, в кафе «Нико», рядом с подъездом дома Роберта. Кстати, он же привел Иосифа и в ресторанчик «Локанда Монтин», где висит его картина. Это в пяти минутах от дома 923. Вскоре «Монтин» стал одним из любимых заведений Бродского.

Когда я в очередной раз уезжал в Венецию, он спросил меня, где я обычно обедаю. И со свойственным ему вниманием и дотошностью дал три любимых адреса, среди которых был и этот. Еще один — траттория «Алла Риветта» — неподалеку от Сан-Марко, где подают чикетти — маленькие бутербродики, которые Иосиф обожал. А последний адрес понравился лично мне больше других — харчевня «Маскарон», неподалеку от церкви Санта Мария Формоза. Там на простых деревянных столах бумажные скатерти, с потолка свисают лампочки на плетеных проводах, а в меню всего три-четыре блюда. Не хочешь — не ешь. Зато если захочешь — не пожалеешь. Иосифу нравилась эта непритязательность и отсутствие помпы, мне тоже.

Ну, вот, пожалуй, и все о Набережной Неисцелимых. Посмотрите напоследок через пролив на соседний остров Джудекку. Это, пожалуй, единственное место в Венеции, которое напоминает Неву. Может быть, поэтому оно было дорого ему. Не знаю, он ничего не говорил об этом.

Пансион «Академия», Сан-Пьетро

В первый раз Иосиф приехал в Венецию 35 лет назад, зимой 1973 года. Его встретили и отвезли в его первое венецианское пристанище — пансион «Академия». Об этом у него есть свидетельство в «Набережной Неисцелимых»: «Мы высадились на пристани Accademia, попав в плен твердой топографии и соответствующего морального кодекса. После недолгих блужданий по узким переулкам меня доставили в вестибюль отдававшего монастырем пансиона, поцеловали в щеку — скорее как Минотавра, мне показалось, чем как доблестного героя, — и пожелали спокойной ночи… Пару минут я разглядывал мебель, потом завалился спать».

35 лет назад этому пансиону очень повезло: тут поселился человек, который написал в том же 73-м свою знаменитую «Лагуну»: «Три старухи с вязаньем в глубоких креслах/ толкуют в холле о муках крестных;/ пансион «Академия» вместе со/ всей Вселенной плывет к Рождеству под рокот/ телевизора…». В 93-м я останавливался здесь и послал Бродскому открытку из этого пансиона, чтобы ему было приятно.

Так же повезло отелю «Лондра» на набережной Скьявони: здесь в 77-м Иосиф написал стихотворение «Сан-Пьетро» об одноименном венецианском островке в районе Кастелло, который ему очень нравился. Там редко бывают туристы, это такие рабочие рыбацкие кварталы Венеции, чем-то напоминающие любимую им Малую Охту в Питере. Тут старые обшарпанные дома с высокими трубами «фумайоли», древний собор Сан-Пьетро с покосившейся колокольней. С половины пятнадцатого до начала девятнадцатого века он, а не Сан-Марко, был кафедральным собором города. Стихотворение Бродского о знаменитом венецианском тумане — «неббия»: «…Электричество/ продолжает в полдень гореть в таверне./ Плитняк мостовой отливает желтой/ жареной рыбой…/ За сигаретами вышедший постоялец/ возвращается через десять минут к себе/ по пробуравленному в тумане/ его же туловищем туннелю»…

Он любил бродить по этим улочкам, в отдаленной части Венеции, мимо северной стены «Арсенала», от которой виден остров Сан-Микеле, мимо длинной стены госпиталя к площади Сан-Джованни и Паоло: «…Держась больничной стены, почти задевая ее левым плечом и щурясь на солнце, я вдруг понял: я кот. Кот, съевший рыбу. Обратись ко мне кто-нибудь в этот момент, я бы мяукнул. Я был абсолютно, животно счастлив».

Венеция — кошачий город, символ ее — лев, семейство кошачьих. Иосиф сам обожал котов, а его жена Мария звала их домашнего кота Миссисиппи и Иосифа — котами. Эй, коты, идите сюда! Что характерно, и тот и другой откликались немедленно. Он любил повторять вслед за Ахматовой, как можно определять людей: «Мандельштам — кошка — кофе» или «Пастернак — собака — чай». Сам он, конечно, был «Мандельштам — кошка — кофе». Да и я, честно говоря, тут ближе к нему. Как и во многом другом.

Нет, не могу сказать, что мы были с Иосифом друзьями. Ведь дружба — это отношение равных. Вот с Довлатовым мы дружили. А в наших отношениях с Иосифом я всегда смотрел снизу вверх. Невозможно было утратить ощущение, что рядом с тобой гениальный человек. Однажды девушка из нашей компании, с которой Бродский был едва знаком, пригласила его на свой день рождения. Это было еще до нобелевки. И он совершенно неожиданно приехал. Человек 20 толпились в одной двадцатиметровой комнате. Причем 19 человек в одной половине и один — Иосиф — в другой. Там, на его половине, был какой-то круг от света лампы на полу, и он задумчиво чертил по нему ногой. Понимаете, никто не решался к нему подойти и заговорить. Потом я набрался смелости, подошел, и мы заговорили об античной поэзии. В любой компании, где он появлялся, мгновенно становилось ясно: произошло нечто значительное. Таков был масштаб этой личности.

Однажды я спросил его: к кому вы относитесь как к старшему? Он поразмышлял и сказал что, пожалуй, только к двум людям: к Чеславу Милошу и к Леве Лосеву. Хотя Лев Лосев был старше его всего на 3 года.

Думаю, что и Мария в полной мере понимала, что ее муж — гениальный поэт. Она увидела и услышала его впервые на его публичном выступлении в Париже. Потом написала ему письмо. И они долгое время переписывались. Не по электронке (тогда еще это не было распространено), а на бумаге, при помощи конверта, адреса, написанного от руки, и почтового ящика. (Кстати, Иосиф так и не освоил компьютер, пользовался пишущей машинкой до конца жизни.) И вот, когда после этой длительной переписки они встретились, Иосиф влюбился сразу же. Он увез ее в Швецию, и через два месяца они поженились в Стокгольме. Она потрясающе красива, такая мадонна Беллини с великолепными тяжелыми волосами. Дома они с Иосифом говорили на английском, хотя Мария знала русский (мать ее из рода Трубецких-Барятинских, а отец — итальянец; Винченцо Соццани был высокопоставленным управляющим в компании «Пирелли»). Когда у Бродских бывали гости из России, они говорили по-русски. И только если разговор касался сложным тем, Мария извинялась и переходила на английский, так ей было легче. Она прекрасно образована, окончила Венецианскую консерваторию, хорошо знает музыку. Однажды мы заговорили об Альбане Берге, и я упомянул, между прочим, даты его рождения и смерти. Иосиф переспросил: вы что, хотите сказать, что знаете даты жизни Альбана Берга? Этого просто не может быть! Мария, ты слышишь, он утверждает, что помнит даты рождения и смерти Альбана Берга. Проверь, пожалуйста!

Это было для него характерно. Он не хотел мириться с тем, что кто-то может знать то, чего он не знает. Сам-то Иосиф был феноменально образованным и осведомленным человеком, не чета мне. Но с ним бывало такое: не любил, если кто-то о чем-то знал больше. Однажды мы поспорили о Чарли Паркере. Бродский утверждал, что Паркер играл на тенор-саксофоне, но я-то знал точно, что на альте. Короче, поспорили на бутылку хорошего вина. Через некоторое время я принес ему доказательства, но бутылку хрен получил. Понятное дело, он не проигрыша пожалел: вообще был очень щедрым и широким человеком, обожал делать подарки, и не просто, а именно дорогие подарки. Но ту историю он как-то замотал: не любил проигрывать.

Палаццо Марчелло

Это дворец на Рио де Верона принадлежит графу Джироламо Марчелло, представителю одного из самых видных патрицианских родов Венеции. У него в предках дож и два композитора, именем одного из которых — Бенедетто Марчелло — названа Венецианская консерватория. Здесь Иосиф Бродский останавливался в последние годы своих приездов в Венецию. С Марчелло его познакомила Мария, они подружились. Судя по всему, Иосифу было хорошо здесь. По его рекомендации и мы с женой однажды встретились с графом и были званы в гости. Это было сильным впечатлением, поскольку мы оказались внутри настоящего венецианского палаццо. На первом этаже — он нежилой — стояла кабина для гондолы, «фельце». По венецианской традиции самой лодкой владеет гондольер, а знатному человеку принадлежит вот эта кабинка, на которой изображены геральдические знаки семьи и рода.

Марчелло указал нам на портрет своего далекого предка на стене: это, мол, копия, а подлинник — в галерее Уффици, поскольку автор — Тициан. Одна комната на верхних этажах расписана фресками. Он махнул рукой: чепуха, всего лишь восемнадцатый век. В библиотеке полки с архивами разделены на две части: те, что «до Наполеона», и те, что «после». Я держал в руках «Божественную комедию» 1484 года издания и «Декамерон» 1527 года. Там были пометки марчелловского предка, читателя восемнадцатого века.

Одно из последних стихотворений Бродского — «С натуры» — написано здесь и посвящено владельцу дома Джироламо Марчелло: «…Здесь, где столько/ пролито семени, слез восторга/ и вина, в переулке земного рая/ вечером я стою, вбирая/ сильно скукожившейся резиной/ легких чистый осеннее-зимний,/ розовый от черепичных кровель/ местный воздух, которым вдоволь/ не надышишься, особенно напоследок!/ пахнущий освобождением клеток/ от времени».

Это уже не просто предчувствие смерти, это знание о ней.

Сан-Микеле

Все говорят, что он не жалел себя: две операции на сердце, а курить не бросил и от крепкого кофе не отказался. У меня на этот счет есть свое соображение. Понимаете, человек, который однажды нашел в себе силы встать из-за парты в восьмом классе и навсегда уйти из школы; человек, который позволил себе быть зависимым только от своего дарования и ни от кого и ни от чего больше; человек с действительно редчайшим чувством свободы — такой человек не хотел и не мог себе позволить зависеть даже от собственного тела, от его недугов и немощей. Он предпочел не подчиниться и тут.

Место для захоронения Иосифа выбрала Мария. Я имею в виду не только кладбище на острове Сан-Микеле, но и саму географическую точку — Венецию. Это как раз на полпути между Россией, Родиной (Бродский всегда говорил «Отечество»), и Америкой, давшей ему приют, когда Родина прогнала. Ну и потом, он действительно любил этот город. Больше всех городов на земле.

Он ведь не был по-настоящему захоронен в Нью-Йорке, где умер 28 января 1996 года. На кладбище в Верхнем Манхэттене была ниша в стене, куда вдвинули гроб и закрыли плитой. Через полтора года гроб опустили в землю, здесь, на Сан-Микеле. У Иосифа тут замечательное соседство, через ограду — Дягилев, Стравинский. На табличке с указателями направления к их могилам я тогда от руки написал фломастером и имя Бродского. Эту надпись все время подновляют приходящие к его могиле.

К церемонии перезахоронения Иосифа на Сан-Микеле съехалось много народу, его друзей, близких. Президент Ельцин прислал роскошный венок. Правда, какой-то идиот из совсем уж перегретых антисоветчиков переложил этот венок на могилу Эзры Паунда.

В тот вечер в июне 97-го мы все собрались в палаццо Мочениго на Большом канале, которое тогда арендовали американские друзья Марии. И это был замечательный вечер, поскольку боль потери уже успела приглушиться, и все просто общались, выпивали, вели себя так, словно он вышел в соседнюю комнату. Кстати, о комнатах. Этот вечер проходил как раз в тех апартаментах, где жил когда-то Байрон.

Через два дня мы с Лосевым, Алешковским и Барышниковым приехали на Сан-Микеле к его могиле. Еще раз помянули его, выпили… Миша взял метлу и аккуратно все подмел вокруг. Такая картинка: Барышников с метлой у могилы Бродского…

А надгробие сделал хороший знакомый Иосифа еще по Нью-Йорку, художник Володя Радунский, они жили по соседству, их дети играли вместе (сейчас Володя живет в Риме). Получилось скромное, изящное, в античном стиле надгробие с короткой надписью на лицевой стороне на русском и английском: «Иосиф Бродский Joseph Brodsky 24 мая 1940 г. — 28 января 1996 г.». Правда, на обратной стороне есть еще одна надпись по латыни — цитата из его любимого Проперция: Letum non omnia finit — со смертью все не кончается.

…А если так, то что же остается?

Остается чистый розовый от здешних черепичных крыш воздух, несущий запах мерзлых водорослей, чешуйчатая рябь водички в лагуне перед палаццо Дукале, бирюзовый отсвет каналов в тихом Канареджо, теплый мрамор стен, помнящий тысячи прикосновений, колокольный звон, который будит вас по утрам…

Вы хотели бы встретиться с Бродским? Извольте. Он здесь. Сделайте только шаг.

«Алфавит инакомыслия»: Иосиф Бродский

http://www.svobodanews.ru/content/transcript/24392546.html

Иосиф Бродский: »Почти элегия».

В былые дни и я пережидал
холодный дождь под колоннадой Биржи.
И полагал, что это — Божий дар.
И, может быть, не ошибался. Был же
и я когда-то счастлив. Жил в плену
у ангелов. Ходил на вурдалаков.
Сбегавшую по лестнице одну
красавицу в парадном, как Иаков,
подстерегал.
Куда-то навсегда
ушло все это. Спряталось. Однако
смотрю в окно и, написав «куда»,
не ставлю вопросительного знака.
Теперь сентябрь. Передо мною — сад.
Далекий гром закладывает уши.
В густой листве налившиеся груши
как мужеские признаки висят.
И только ливень в дремлющий мой ум,
как в кухню дальних родственников — скаред,
мой слух об эту пору пропускает:
не музыку еще, уже не шум.

Иван Толстой: Почему-то мы с вами идем, Андрей, по алфавиту фамилий без нужды упоминать имена наших героев. Амальрик, Ахматова, Боннэр и все остальные, о ком мы уже успели рассказать, вошли в историю одними только фамилиями. И сегодняшний наш герой – Бродский – из их числа. Написанное о нем, в связи с ним, под него (я имею в виду подражателей и последователей) — прочесть все это одному человеку не под силу. Да и не нужно, вероятно. Хотя хороших (или, как минимум, интересных) книг о нем немало. Это, прежде всего, биография Бродского, вышедшая из-под пера Льва Лосева, »Диалоги с Бродским» Соломона Волкова, мемуарная серия »Бродский в воспоминаниях современников», подготовленная Валентиной Полухиной, и ею же составленный том интервью самого поэта, книги Якова Гордина, сборник »Труды и дни», составленный Петром Вайлем и Львом Лосевым, два многотомных собрания сочинений под редакцией Геннадия Комарова и – появившийся этим летом долгожданный двухтомник в Библиотеке поэта, 1200 страниц, вступительная статья, составление и подробнейший, умнейший комментарий Льва Лосева.

Так что любителю Бродского трудно пожаловаться на издателей: хороших книг много, — и биография, и все произведения доступны каждому. Нео мы с вами вовсе не о биографии собираемся говорить сегодня, а об инакомыслии Бродского. О его влиянии на общественное сознание, о воздействии на современников и читателей, то есть, другими словами, о нас с вами. Вот к этому и обратимся. Когда в шумном словаре молодости вы расслышали его фамилию?

​​Андрей Гаврилов: Вы знаете, Иван, как ни странно, я услышал его фамилию и узнал одну его фразу, строчку значительно раньше, чем познакомился с его стихами. Кто-то сказал, я сейчас не помню, кто, что современный самиздат начался практически с Бродского или, вернее, с процесса над ним. Это, конечно, не академически точно, но, тем не менее, доля истины в этом есть. Были, конечно, самиздатовские документы и до этого (помните обсуждение романа »Не хлебом единым»?), тем не менее, еще до Синявского и Даниэля, до перепечатки самиздатовских книг, до распространения материалов процесса по рукам пошли материалы, подготовленные Фридой Видгоровой (мы еще будем об этом, надеюсь, отдельного говорить), а именно стенограмма двух судебных процессов над Иосифом Бродским. Мне они в руки не попали по молодости (когда происходили эти судебные процессы, я находился, если не в младенческом, то в весьма молодом возрасте), что-то доносилось, но это все проходило мимо, мимо, мимо, и, вдруг, одна фраза меня поразила, несмотря на мой очень молодой возраст. Позже я эту фразу нашел и убедился, что запомнил ее правильно, убедился что и контекст был правильный. Это вопрос судьи во время процесса и ответ Бродского.

Судья: А вы учились этому?
Бродский: Чему?
Судья: Чтобы быть поэтом. Не пытались кончить вуз, где готовят, где учат?
Бродский: Я не думал, что это дается образованием.
Судья: А чем же?
Бродский: Я думаю, это — от Бога.

И вот меня в мои юные годы настолько поразило несоответствие этой фразы всему тому, что я видел в газетах, которые иногда просто раскрывал у родителей на столе, слышал по радио, по-моему, у нас еще не было телевизора, может быть, был, если был, то слышал по телевизору. Эта фраза, что »это — от Бога» настолько вдруг прозвучала другим тоном, как будто другая музыка раздалась, как будто в скучном каком-то областном захолустном оркестре вдруг начал ярко и живо играть саксофон — кстати, один из любимых инструментов Бродского. Вот тогда я впервые услышал имя Бродского, фамилию, хотя, хоть убейте, сейчас не помню, то ли кто-то из родителей упомянул об этом, то ли кто-то из друзей родителей пришел и рассказал, то ли случайно услышал где-то по »вражеским голосам», хотя, по идее, я в то время слушать их особенно и не должен был. Но вот с этой фразы »я думаю, это — от Бога» и началось мое знакомство с Бродским. Как у вас происходил этот же процесс?

Иван Толстой: У меня немножко происходило по-другому. Я сперва услышал фамилию Бродский, услышал ее в некоем полузапрещенном контексте. Я сразу понял, что речь идет о человеке, имя которого не может разглашаться во всеуслышание, во всю ивановскую (в данном случае каламбур, я считаю, уместен). Дело в том, что человек, который произнес впервые эту фамилию при мне, был Ефим Григорьевич Эткинд, который близко знал моих родителей и довольно часто бывал у нас дома. И за каким-то обеденным или ужинным столом я и все остальные из его уст слушали какие-то разговоры о Бродском. О суде Ефим Григорьевич никогда не рассказывал, я по крайней мере не помню, а вот что-то он цитировал из Бродского и, самое главное, просто очень и очень хвалил этого человека — молодого, невероятно талантливого поэта. Это была вторая половина 60-х годов, мне едва было к 10 годам и стихами я ну нисколько не интересовался, я разве что успел отстать, отлепить от себя Чуковского с Маршаком, которых я читал довольно долго, мне страшно нравились их стихи, но к серьезной поэзии я к тому времени совершенно не пристал, Бродский мне был ничуть не интересен, но имя я запомнил, что-то было с этим явно связанное интересное. И по некоторой сдержанной реакции моих родителей, которые вполне были люди лояльные советской власти, я тоже усвоил, что не надо много об этом Бродском говорить. Вот есть какое-то явление, которое нравится Ефиму Григорьевичу Эткинду, и бог с ним.
Надо сказать, что когда я впервые принес в семью домой машинописные странички с самиздатом, где были стихи Бродского (это был чуть ли не самый первый самиздат, который вообще попал мне в руки, хотя, может быть, Ходасевич был чуть раньше), то одна из моих сестер (я не буду говорить какая, у меня, их, в качестве алиби, пять штук), прочитав и узнав от меня, от самого младшего в нашей семье, эти стихи Бродского, сказала: »Ваня, а что если это проза, да и плохая?».

То есть неприятие Бродского было таким же явлением, не будем лукавить, как и его признание, были люди, никаким образом не связанные с советской властью, не связанные с идеологией, которые эстетику Бродского не принимали, эстетику а, может быть, и этику, а, может быть, и личность, которая просвечивала через его стихи. Это было — как соленой пеной по губам я получил, потому что мне страшно понравились эти стихи Бродского, но я получил такой отклик из дома, от члена семьи, за которым я числил литературный вкус, и оказалось, что мы совершенно разные люди в этом смысле. Я продолжаю быть страстным поклонником Бродского, некоторые члены в моей семье разделяют эти мои восторги.

Андрей Гаврилов: Ефим Эткинд написал очень удачную фразу, с моей точки зрения. Он написал: »Иосиф Бродский никакой не диссидент и никогда таковым не был. Уехал он не потому, что боролся против советского режима, а потому, что советский режим боролся против него, его оплевывал, унижал, уничтожал». Вот это очень интересная фраза и очень интересное явление.

Вспомните — 1964 год, оттепель еще цветет пышным цветом, совсем недавно, полтора года назад, опубликован »Один день Ивана Денисовича», тучи на горизонте (сейчас, по прошествии стольких лет, можно говорить), кажется, уже можно было разглядеть, но на самом деле все еще жили надеждами, вроде бы все хорошо, Хрущев на месте, несмотря на его, мягко говоря, неприятие современного искусства, с ГУЛАГом, вроде бы, покончено. Все очень хорошо. Почему вдруг в 1964 году на человека, который не интересовался политикой, не писал политических стихов, памфлетов, листовок, да ничего, почему вдруг на него набросилась эта свинцовая советская машина, хочется сказать какую-нибудь пошлю фразу типа »всей свой мощью», но ведь на самом деле так оно и есть.

Если взять ранние стихи Бродского и сравнить с тем, что появлялось в печати в то время, можно подумать, что это из пушки по воробьям. В 64 году появлялись и намного более резкие и, казалось бы, опасные для системы произведения. Почему вдруг Бродский, почему на него ополчилось все, что только можно, почему та »волчья стая», о которой чуть раньше писал Пастернак в своем стихотворении, почему вдруг она набросилась на человека, который, может быть, больше чем кто бы то ни было мог претендовать на звание небожителя. Помните, так в свое время власть обозвала Пастернака? Это мне всегда было очень интересно. Может быть, его инакомыслие, которое звериным нюхом чуяла власть, заключалось в том, что он не жил в этой системе.
Почему он против нее не особенно, когда находился здесь, протестовал? Потому что они жили в параллельных измерениях. »Человек, который внутри себя начинает создавать свой собственный независимый мир, рано или поздно становится для общества инородным телом, становится объектом для всевозможного давления, сжатия и отторжения» — это слова самого Иосифа Бродского. А помните, потом в Нобелевской лекции: »Подлинной опасностью для писателя является не столько возможность (часто — реальность) преследований со стороны государства, сколько возможность оказаться загипнотизированным его, государства, монструозными или претерпевающими изменения к лучшему, но всегда временными очертаниями».

Вот эти две фразы Иосифа Бродского показывают, что это самое страшное для власти — она не интересовала его, она была для него столь чужда, что не было смыла с ней даже особенно ему бороться. Здесь надо сказать, что Иосиф Бродский всегда считал, что если тебе дан талант »от Бога» быть писателем, ты прежде всего должен быть писателем, а потом уже общественным деятелем.

Я прочел довольно много его интервью, и у меня сложилось впечатление, что исключение он делал только для Солженицына. И не в силу таланта или не таланта Солженицына, он его оценивал другими мерками — он его оценивал мерками человека, который, как Гомер, поднял этот пласт — миллионы, десятки миллионов погибших. Бродский говорил, что здесь уже нужно сделать шаг назад и не подходить к нему чисто как к литературному явлению. А во всех остальных случаях он вроде бы говорил, что писатель должен писать. Вот это-то и пробудило, с моей точки зрения, ненависть к нему властей, опасение, что он, может быть, в чем-то опасен больше, чем другие и, в конце концов, желание его уничтожить.

​​Иван Толстой: Да, я с вами соглашусь, тут у нас конфликт хорошего с лучшим получается. Действительно, Бродский был в Ленинграде выбран в качестве объекта, так же как были выбраны определенные художники, писатели, поэты с некоторой оппозиционной жилкой в Москве, и провинция наша, ленинградская, должна была взять под козырек и сделать то, чего требовала от нее столица.

Но вы правы – почему именно Бродский был в Ленинграде выбран? В замечательной биографии Бродского, которую написал Лев Лосев, много внимания уделяется этому самому вопросу — выбору объекта травли. Лосев пишет, что и у Александра Кушнера, и у Виктора Сосноры тем более, были стихи, к которым могли власти предъявить гораздо больше претензий, чем к стихам совершенно не публиковавшегося Бродского. Что там единственное у него было? »Баллада о маленьком буксире», напечатанная в журнале »Костер»? Где там претензия? Стихотворение прошло советскую цензуру. Переводы в московских журналах и альманахах? Тоже все разрешенное. Неопубликованные его стихи? Но Бродский не так сильно, не так активно ходил тогда еще по рукам, хотя уже грозно ходил, поэтому он и был замечен.

Но любопытно, что доносчик Лернер, который и был тем механизмом, который раскручивал дело Бродского, тем инструментом в руках у КГБ и у партийного начальства Ленинграда, которые раскручивали этот постыдный процесс над Бродским, Лернер подсунул Бродскому чужой самиздат. В его деле, в деле Бродского, появились стихи, не им написанные. Действительно, гораздо более антисоветские, чем писал Иосиф Бродский в те годы. Власти пошли на такой подлог, подсунув самиздат даже не из стихов и строчек самого Бродского, который был достаточно антисоветским, чтобы влепить ему обвинение. Впрочем, обвинение, конечно, формально было именно обвинением в тунеядстве, а не в антисоветчине, антисоветчина такой радужной каемочкой была при всем этом деле. Все-таки Бродский был выбран, прежде всего, за свое инакомыслие, за то, что — вы правильно, Андрей, сказали, — он жил не просто где-то сбоку системы, он жил параллельно ей, он жил независимо от нее самостоятельно совершенно. Человек, который в 20-21 год в течение одного года прочел Махабхарату, Ветхий и Новый Завет и »Божественную комедию», конечно, этот человек неспособен к своему совершеннолетию повернуть назад к советской системе ценностей, к советским координатам. Это человек, нацеленный на мировые ценности. Вот почему Бродский избегал принадлежности к одной определенной религии, к какой-то одной определенной культуре. Он и вырастал с самого начала, уж такова была его инакая матрица, инакая по отношению, по сравнению с его современниками, что он сразу строил свой город, свой мир, свою вселенную на вечных ценностях, то есть на том, что было инаким по отношению к вкусам, к предпочтениям современников его молодости, его эпохи.

Но, надо сказать, что понимание самого себя у Иосифа Бродского было с самого начала. Конечно, многие говорили в те годы, после Нобелевской премии Борису Пастернаку 1958 года, о Нобелевской премии для какого-то следующего поэта или прозаика из России, из Советского Союза. Слово Нобелевка вертелось на устах всех, кто пишет, всех ориентированных на свободную литературу, на Запад, на современность, и так далее. Интересно одно биографическое свидетельство как раз тех лет, »допосадных», до 1964 года. Бродский вместе с литератором Михаилом Глинкой мчится на мотоцикле на страшной скорости ночью по улице Воинова (название улицы тоже характерное — там находится КГБ, два входа в КГБ находились с улицы Воинова, два других — с Каляева, а центральный — с Литейного, как известно). Так вот, Бродский с Михаилом Глинкой мчится на мотоцикле, сидя сзади, и, сквозь ветер и грохот мотоцикла, кричит Михаилу Глинке в ухо: »Мне нужна Нобелевка!». Осознавал уже тогда Бродский и свой масштаб, и свое предназначение, и свою судьбу и, хоть это было абсолютной шуткой, хоть это было таким вслух брошенным словом, намеренно задирающим время, эпоху, обстоятельства (какая Нобелевская премия — тебя вообще не печатают в этой стране, а ты такое кричишь своему приятелю сквозь мотоциклетный ветер!). И, тем не менее, это страшно характерно для молодого Бродского — понимание того, где он и что он.

Я бы хотел, Андрей, чтобы вы два слова сказали об одной песенке, которую перевел Иосиф Броский в те годы, о песенке »Лили Марлен».

​​Андрей Гаврилов: Это песня времен Первой мировой войны и, кстати, в период между Первой и Второй мировыми войнами эта песня стала достаточно популярной, просто песней, которая исполнялась а разных странах на разных языках — есть английский вариант, французский, итальянский, немецкий, какой угодно. Русского варианта не было в то время. Песня никогда не была фашистской, пока не началась Вторая мировая война, и, действительно, фашистская пропаганда попыталась, изменив слова, сделать ее более соответствующей историческому моменту.

Но здесь есть очень забавная история. Дело в том, что антифашистские пропагандистские институты тоже не дремали, в том числе и в СССР. Есть одна загадочная история, я до конца в ней не разобрался, но эта гипотеза имеет право на существование. В некоторых мемуарах я прочел, что группе наших переводчиков с немецкого языка было поручено написать на немецком языке другой текст »Лили Марлен», который бы наши, записав, предавали на фашистскую Германию. Текст такой, что главный герой, солдат, который прощается со своей девушкой, уходит не просто на фронт, не куда-то там, а вот именно сейчас, во время Отечественной войны (или Второй мировой — для немцев) уходит на Восточный фронт.

Иван Толстой: И сдается в плен нашим. И радистка Лили Марлен там фигурирует.

Андрей Гаврилов: Не совсем. И боится того, что его русские убьют. Один из тех, кто принимал участие в написании этого текста, был Лев Копелев, поскольку он в совершенстве знал немецкий язык и работал переводчиком. Вроде бы такой вариант песни на немецком языке был записан, вроде был его крутили по радио, направленном на фашистскую Германию, и на этом история практически закончилась в 1945 году.

Но если посмотреть текст Бродского, он не совсем соответствует тому тексту (конечно, это не перевод, это, скорее, вольный вариант), который был популярен в 1914-18 годах. У меня есть подозрение, что это компиляция из разных текстов, в том числе, и из текста Копелева, который был советским вариантом, направленным на Германию.

Иван Толстой: Я знаю, откуда у Бродского знание песни »Лили Марлен» и кто был тот пропагандист, который на немецкий язык перевел эту песню и передавал на ту сторону, на немецкую. Это был Ефим Григорьевич Эткинд. Есть даже фотография в воспоминаниях Эткинда, где он лежит в снегу, молодой кучерявый брюнет, и кричит в рупор вдоль по снегу (по-видимому, по насту хорошо распространяется, далеко идет звук) какие-то пропагандистские антигитлеровские лозунги. Эткинд, в частности, вспоминал, что целая устная газета успевала прозвучать в тишине между двумя боевыми сражениями. И он был активнейшим пропагандистом на советском фронте. Он закончил Ленинградский филфак, великолепно владел немецким, английским и французским языком, так что мог против любого врага сражаться. А поскольку Эткинд, как известно, был близко знаком с Бродским, он вполне мог ему рассказать эту историю »Лили Марлен». Простите, Андрей, что вторгаюсь в ваш рассказ, это всего лишь шуточное предположение с моей стороны, надеюсь, что слушатели не воспримут его всерьез.

Андрей Гаврилов: Запись того, как сам Бродский поет эту песню, к счастью, сохранилась.

(Звучит песня »Лили Марлен» в исполнении Иосифа Бродского)

Иосиф Бродский: »Блоха».

Узри в блохе, что мирно льнет к стене,
В сколь малом ты отказываешь мне.
Кровь поровну пила она из нас:
Твоя с моей в ней смешаны сейчас.
Но этого ведь мы не назовем
Грехом, потерей девственности, злом.
Блоха, от крови смешанной пьяна,
Пред вечным сном насытилась сполна;
Достигла больше нашего она.

Узри же в ней три жизни и почти
Ее вниманьем. Ибо в ней почти,
Нет, больше чем женаты ты и я.
И ложе нам, и храм блоха сия.
Нас связывают крепче алтаря
Живые стены цвета янтаря.
Щелчком ты можешь оборвать мой вздох.
Но не простит самоубийства Бог.
И святотатственно убийство трех.

Ах, все же стал твой ноготь палачом,
В крови невинной обагренным. В чем
Вообще блоха повинною была?
В той капле, что случайно отпила?..
Но раз ты шепчешь, гордость затая,
Что, дескать, не ослабла мощь моя,
Не будь к моим претензиям глуха:
Ты меньше потеряешь от греха,
Чем выпила убитая блоха.

​​Андрей Гаврилов: Я хотел напомнить нашим радиослушателям, что мы все время говорим про два судебных процесса над Иосифом Бродским, но все дело в том, что между ними была не пауза, не ожидание, не время отдыха, между ними была совершенно кошмарная вещь, а именно — Иосиф Бродский был отправлен на психиатрическую экспертизу. Еще далеко было до массового распространения принудительной медицины, »карательной медицины» или »карательной психиатрии», как позже это стали называть, тем не менее, Бродский был одним из первых, по отношению к которому власть использовала не только юридические методы давления, но и медицинско-психиатрические. И уже потом, будучи Нобелевским лауреатом, в 1987 году в одном из интервью Бродский на вопрос »какой момент в СССР был для вас самым трудным?» так и ответил: »Ленинградская тюремно-психиатрическая лечебница — после того, как отложили процесс, но обвинили меня в тунеядстве. Мне делали страшные уколы, вводили успокоительные медикаменты, будили ночью, заставляли принимать ледяную ванну, потом заворачивали в мокрую простыню и клали около отопления. Жара сушила простыню и сдирала с меня кожу».

Иван Толстой: Надо сказать, что биограф Бродского Лев Лосев отмечает, что именно в это самое время в корпусе всех стихотворений, которые до нас дошли, имеется одно единственное, где поэт позволил впустить в себя окружающую реальность. Мы говорили о том, что нацелен он был на вечность, на вечные ценности, на то самое главное, что было ему лично, индивидуально, ему нужно и интересно, но Лосев отмечает единственное стихотворение, где Бродский впускает в себя эту кошмарную советскую реальность, оси координат этого, земного, вещного мира — это стихотворение »Письма к стене», написанное в 1964 году и как раз посвященное тюремной теме. Бродский даже не хотел потом включать это стихотворение в свое собрание сочинений и, вообще, в свои сборники. Вот несколько строчек из него, чтобы мы могли почувствовать, о чем это стихотворение и как поэт был раздавлен в те дни:

Сохрани мою тень. Не могу объяснить. Извини.
Это нужно теперь. Сохрани мою тень, сохрани.
За твоею спиной умолкает в кустах беготня.
Мне пора уходить. Ты останешься после меня.
До свиданья, стена. Я пошел. Пусть приснятся кусты.
Вдоль уснувших больниц. Освещенный луной. Как и ты.
Постараюсь навек сохранить этот вечер в груди.
Не сердись на меня. Нужно что-то иметь позади.

(…) Не хочу умирать. Мне не выдержать смерти уму.
Не пугай малыша. Я боюсь погружаться во тьму.
Не хочу уходить, не хочу умирать, я дурак,
не хочу, не хочу погружаться в сознаньи во мрак.
Только жить, только жить, подпирая твой холод плечом.
Ни себе, ни другим, ни любви, никому, ни при чем.
Только жить, только жить и на все наплевать, забывать.
Не хочу умирать. Не могу я себя убивать.

Страшное стихотворение.

Андрей Гаврилов: Страшное стихотворение. Я помню, когда я первый раз его прочел, почему-то сразу вспомнил этот знаменитый образ в Хиросиме, когда на куске стены осталась выжженная тень от человека. Я не знаю, я думаю, что вряд ли Бродский знал об этом образе, по-моему у нас в то время еще так подробно Хиросиму не расписывали до физиологических подробностей, может быть, я ошибаюсь, но соотнесение ужаса того, что пережил поэт, и ужаса эпицентра ядерного взрыва, помню, меня просто потрясло.

Иван Толстой: Еще мне хотелось бы на одной теме задержаться — на теме, что сформировало инакость Бродского. Здесь есть совершенно земные реалии, которые, может быть, позволят кому-то, кто увлечен развитием тем, мотивов и сюжетов в произведениях Бродского подскажет, может, будет маленьким указанием, куда можно еще посмотреть, где можно покопаться. Я имею в виду круг чтения Бродского. Ведь известно, что он дружил с семьей Якова Ивановича Давидовича. Это был юрист и преподаватель Ленинградского университета, отец известной всем писательницы Людмилы Штерн. Яков Иванович приносил из университета, из Горьковской университетской библиотеки, которая находится в главном здании ЛГУ, из спецхрана, куда он имел доступ по своему профессорскому статусу и по знакомству с директором библиотеки, эмигрантские книжки. И, что самое главное, он носил домой, ему выдавали именно на дом по абонементу номера журнала »Современные записки», главного эмигрантского журнала Первой волны, который выходил в Париже между двумя мировыми войнами, с 20-го по 40-й год. В этом журнале были напечатаны все »золотые» произведения Первой волны — и Набоков, и Ходасевич, и Цветаева, и Бунин, и Шмелев, и Зайцев, и тутти кванти. И эти журналы Яков Иванович Давидович доверял на ночь, на несколько дней, соседу и приятелю Людмилы Штерн, который жил двумя этажами ниже (или выше). Звали его Сергей Шульц. Он был геологом, энциклопедистом, владельцем совершенно колоссальной библиотеки по русской и западной культуре, насчитывающей 18 тысяч томов, как он сам рассказывал. И вот, в частности, у него были пересняты на фотопленку все номера »Современных записок». И дальше, уже от Сергея Шульца, Бродский получал эти страницы, эти пачки, толстенные портфели с фотографиями, на которых были воспроизведены страницы »Современных записок». Вы помните, что фотобумага была толстая, поэтому один номер занимал почти целый портфель. И Бродский внимательнейшим образом все это читал.

Вот для будущих исследователей Бродского, для искателей неких его тем, может быть, будет очень интересно посмотреть, как у Иосифа Александровича перекликаются и переливаются мозаичным светом эмигрантские авторы, которые были абсолютно в 60-е годы недоступны нормальному, обычному читателю. Вот, может быть, это тоже внесло свой какой-то (трудно оценить — какой) вклад в инакомыслие будущего Нобелевского лауреата.

Андрей Гаврилов: Мы с вами уже говорили, Иван, про то, что непохожесть и чужеродность Бродского власть ощущала каким-то звериным чутьем. Я хочу привести достаточно интересную цитату из воспоминаний Лидии Корнеевны Чуковской. Здесь только необходимо пояснить одну вещь, которую, может быть, знают не все наши слушатели. В то время был пойман серийный убийца Ионесян, который был настолько известен своими преступлениями (в Москве, по крайней мере), что в газетах, несмотря на существовавшую тогда практику, писали об этих убийствах. Разумеется, писали о том, что доблестные МУРовцы его нашил и арестовали, но, главное, назвали его фамилию — фамилия Ионесян тогда у всех была на слуху. Так вот, говоря о гонителях Бродского, Лидия Корнеевна пишет: »Заведующий административным отделом ЦК товарищ Миронов, объяснял Корнею Ивановичу Чуковскому, что Бродский хуже Ионесяна — »тот только разбивал людям головы, а Бродский вкладывает в головы вредные мысли».

Иван Толстой: Многие убеждены в том, что Нобелевская премия, которую получил Иосиф Бродский в 1987 году, связана не столько с его стихами, написанными на русском языке, что вполне было бы понятно, не только со стихами, написанными им на английском языке, что тоже было бы понятно, сколько с выходом в свет незадолго до присуждения этой премии большой книги эссе Бродского »Less Than One» (»Меньше, чем единица»), которые были написаны на английском языке. И считается, что Нобелевское жюри, которое, конечно же, могло читать и по-русски (у них были консультанты, которые читали по-русски, и, конечно же, они могли читать по-английски стихи и могли полноценно оценить творчество, талант и достоинство этого кандидата), но все-таки выход этого сборника эссе, целиком написанного по-английски, он-то, собственно, на чаше весов и перевесил, и Бродский и был удостоен высочайшей литературной награды в мире. Так это или не так, не имеет уже большого значения — как всегда Нобелевский комитет награждает человека по совокупности, а, в данном случае, было бы правильно говорить, что Бродский был награжден не только за творчество, но и за судьбу, за верность судьбе и выбору поэтического пути. За личность Бродский был награжден, как, впрочем, и очень многие лауреаты Нобелевской премии по литературе вообще за всю ее историю, более чем столетнюю.

Но почему я заговорил об этом сборнике? Дело в том, что мы хотели бы украсить нашу программу небольшим фрагментом из интервью, которое Сергей Довлатов взял у Иосифа Бродского в Нью-Йорке в 1986 году.

Сергей Довлатов: Иосиф Бродский после смерти Владимира Набокова, писавшего по-русски и по-английски, сейчас, насколько мне известно, единственный крупный писатель, художник, принадлежащий в равной мере двум культурам — русской и американской. Он пишет стихи по-русски и, иногда, по-английски, переводит с английского на русский Одена и Фроста, и с русского на английский стихи Цветаевой и Набокова, а прозу свою пишет чаще по-английски, но время от времени и по-русски. Мне захотелось спросить, чем руководствуется Иосиф Бродский, выбирая, если можно так выразиться, тот или иной язык для своей очередной работы.

Иосиф Бродский: Вы знаете, язык, в принципе, особенно не выбираешь. И статьи, о которых мы говорим, они, как правило, написаны по заказу. То есть это либо рецензия на что бы то ни было, либо предисловие, либо послесловие. Только в двух или трех случаях это более или менее свободные рассуждения, то есть продиктованные не заказом, а, если угодно, внутренней необходимостью. Тем не менее, среди этих, продиктованных внутренней необходимостью, действительно есть три статьи, которые написаны прямо по-английски, хотя предметом их описания является реальность отечественная. Я думаю, что побудительным мотивом к сочинению того или иного произведения по-английски, если не продиктованного заказом, главным образом является именно чувство языка, чувство фразы. То есть вам приходит в голову какое-то эстетическое ощущение, какая-то идея, чисто внутренняя, эстетическая идея абзаца или какой-то фразы и вы понимаете, что эту фразу лучше написать по-английски, чем по-русски. То же самое происходит и со стихами. У меня есть стихотворения, которые написаны по-английски, они написаны с мотивацией абсолютно аналогичной. Иногда ты произносишь фразу, и поскольку нам приходится говорить на двух языках сразу, на мой-то взгляд, это абсолютная норма, — потому что то же самое происходило на протяжении всего 19 века с образованным, даже с полуобразованным русским человеком. И просто ты слышишь фразу, поэтому ты пишешь стихотворение, ты слышишь слово и два или три слова в той или иной комбинации. Есть стихотворения, которые я написал по-английски, они написаны по тем же самым причинам, по которым я писал стихи по-русски, то есть начинается все с какой-то музыки фразы.

Иван Толстой: И есть еще одну деталь хотелось бы не упустить в разговоре об особенности личности и поведения Бродского. Я имею в виду его верность в целом, не только инакость, о которой мы с вами, Андрей, сегодня говорили, но и обратную черту, обратный дар. Я имею в виду верность тем традициям, тем людям, тем идеям, тем принципам, тем ценностям, которые Бродский унаследовал за годы житья в России, в Ленинграде, — это верность друзьям. И, может быть, из всех друзей, из всех его современников больше всего и ярче всего отметил Иосиф Бродский Анну Ахматову — если не своего учителя в поэзии (понятно, что Бродский, скорее, брал от поэтов других, нежели от Ахматовой, и поэтика Бродского решительно отличается от поэтики Ахматовой), тем не менее, вот этот пример личностный, пример необычайной воли к творчеству, воли к осуществлению своего поэтического предназначения, к свершению и до конца, служению своему дару, вот скорее эти вещи Бродский необычайно ценил в Ахматовой, о чем и пишет в стихотворении на ее столетие. Стихотворение было написано в 1989 году:

Страницу и огонь, зерно и жернова,
секиры острие и усеченный волос —
Бог сохраняет все; особенно — слова
прощенья и любви, как собственный свой голос.

В них бьется рваный пульс, в них слышен костный хруст,
и заступ в них стучит; ровны и глуховаты,
затем что жизнь — одна, они из смертных уст
звучат отчетливей, чем из надмирной ваты.

Великая душа, поклон через моря
за то, что их нашла, — тебе и части тленной,
что спит в родной земле, тебе благодаря
обретшей речи дар в глухонемой вселенной.

Но верность была не только Ахматовой и самой поэзии, верность проявлялась и в гражданской позиции Бродского, я бы назвал ее, если совсем коротко, эту черту антисоветизмом. Хотя ни диссидентом, ни впрямую антисоветчиком Бродский не был, но он был верен тем людям, которые находили в себе силы говорить, высказывать свое мнение по отношению к советской власти, называть добро добром, а зло — злом.

Заметьте, что Бродский, еще не будучи Нобелевским лауреатом, совершенно не спешил печататься абы где, — нет, он выбирал журналы, в которых публиковал свои стихи и эссе. В частности, он выбрал парижский журнал »Континент», который был руководим Владимиром Максимовым, примерным антисоветчиком, и это тоже черта позиции и характера Иосифа Бродского.
Бродский был верен и тем людям, которые помогали ему и, прежде всего, Фриде Вигдоровой, той самой Фриде Вигдоровой, которая застенографировала тайком процесс 1964 года, — стенограмма потом обошла весь мир и была переведена на множество языков, а на Радио Свобода в 1964 году был даже устроен радиоспектакль по этой самой стенограмме. Портрет, фотография Фриды Вигдоровой всегда висела у Бродского над его письменным столом, как вспоминают друзья.

Был он верен отцу и дочери Чуковским, своим московским друзьям, которые также так много сделали для его защиты, для отстаивания его свободы, его поэтического предназначения, для вызволения его сперва из тюрьмы, а затем из Архангельской ссылки.

Но все-таки, Андрей, мы с вами говорим о Бродском-инакомыслящем, о том, какой вклад внесла поэзия и эссеистика (отчасти, в поздние годы) Бродского в сознание общества в Советском Союзе и в России. Один из таких примеров — это песни на стихи Бродского, которые были необычайно популярны в Советском Союзе. Я знаю, что у вас есть история одной из таких песен. Расскажите нам, пожалуйста.

Андрей Гаврилов: Вы знаете, Иван, скорее, это не история песни, а история, может быть, явления. Я хочу вернуться с тому, с чего мы начали, а именно — когда мы впервые услышали о Иосифе Бродском, и попробовать расширить этот вопрос. Когда впервые о Бродском услышали представители нашего времени, нашей эпохи, нашего возраста, нашего поколения? И ответ будет очень забавный.

Давайте на секунду вспомним начало 60-х годов. Ахматова публикует стихотворение с эпиграфом из Бродского, что для Ахматовой неслыханно: по-моему, Анненский и Цветаева — это самые близкие по хронологии поэты, которых она использовала в качестве авторов своих эпиграфов, до этого были Пушкин, Гораций, Бодлер, и вдруг — Бродский. Кстати, потом, при переиздании этого стихотворения »Последняя роза» в сборнике »Бег времени» эпиграф был снят. С одной стороны, поддержка Ахматовой и, вдруг, для подавляющего большинства читателей эпиграф из неизвестного поэта. Потом судебный процесс и зарождение самиздата, то есть мгновенно всесоюзной славы еще нет. С третьей стороны, такие люди как Шостакович, Ахматова, Маршак, Чуковский, Юрий Герман, Эткинд поддерживают Бродского своими письмами, заявлениями и показаниями на суде. То есть совершенно непонятно что. И не нужно забывать, что население, народ еще как-то не был готов к такой политической борьбе, заварушке, »непоняткам», как говорят теперь. Вроде был он и ничего не написал, а вроде был его бьют и люди — Маршак и Чуковский, — которых знает вся страна, защищают, а другие, которых тоже знает вся страна, его как-то пытаются унизить и уничтожить.

Это было непонятно. Тем более, что стихов его практически никто не знал. Да, был этот »Маленький буксир», о котором вы сказали (кстати, замечательное стихотворение), кажется, был опубликован в журнале »Костер» перевод битловской »Yellow Submarine», а, может, и нет, но в любом случае он был известен как переводчик, и из-за чего сыр-бор, было совершенно непонятно.
И, вдруг, в это самое время появляются песни на его стихи, песни такие же неофициальные, как и его стихотворения. Никаких передач по радио, телевизору, на концертах, никаких пластинок — это поют самодеятельные авторы, поют барды, такие как Александр Дулов, Александр Мирзоян, но и, разумеется, Евгений Клячкин, который чуть ли не один из самых первых начал писать песни на стихи Иосифа Бродского. Я знаю достоверно по рассказам очень многих, в том числе и музыкантов, что они впервые с творчеством Бродского познакомились благодаря песням Клячкина. И здесь ни в коем случае нельзя бросать камень, что нашли легкий путь, нет, чтобы книжку почитать. Повторяю, книжек тогда не было, и почитать его было очень сложно. И вот человек, который только что был признан тунеядцем, человек, из-за которого ломалось столько копий, стал одним из наиболее популярных авторов песни. Даже те, кто не знал всей истории вокруг Бродского, с удовольствием распевали или у костров, или в поездах, или на кухнях, или просто в дружеских компаниях одну из самых известных песен на его стихи — »Пилигримы», которую написал Евгений Клячкин.

(Звучит песня »Пилигримы»)

Иосиф Бродский:

Меня упрекали во всем, окромя погоды,
и сам я грозил себе часто суровой мздой.
Но скоро, как говорят, я сниму погоны
и стану просто одной звездой.

Я буду мерцать в проводах лейтенантом неба
и прятаться в облако, слыша гром,
не видя, как войско под натиском ширпотреба
бежит, преследуемо пером.

Когда вокруг больше нету того, что было,
не важно, берут вас в кольцо или это — блиц.
Так школьник, увидев однажды во сне чернила,
готов к умноженью лучше иных таблиц.

И если за скорость света не ждешь спасибо,
то общего, может, небытия броня
ценит попытки ее превращенья в сито
и за отверстие поблагодарит меня.

Памяти Иосифа Бродского: край Поморский, укрывший поэта…

28 января — День памяти Иосифа Бродского, поэта, с которым окончился «классический» период русской поэзии и трагическая история русской словесности 20 века. Лауреат «Премии гения» престижнейшего фонда Маккартура, лауреат Национальной книжной премии США, Лауреат Нобелевской премии за 1987 год — вот далеко не полный перечень званий, которых был удостоен Бродский. К сожалению, все эти события случились, после того, как он вынужденно оставил родину.

За рубежом, в Америке вышли все его книги стихов и эссе. Ленинград был местом рождения Бродского и становления его как поэта, а также местом травли его. В этом городе он прожил большую часть жизни. Коношский район Архангельской области, деревня Норенская с марта 1964 года по октябрь 1965-го были местом ссылки Бродского. Поводом к моей поездке в Коношу стал именно День памяти поэта. А причиной. Их несколько. Во-первых, интерес к личности и творчеству Иосифа Бродского и желание увидеть места, связанные с его именем, услышать людей, знавших его. Во-вторых, оказалось, что в Коношском районе хранят память о поэте. А в третьих. причиной стала фраза Иосифа Александровича из интервью, посвященному его ссылке: «Это был, как я сейчас вспоминаю, один из лучших периодов в моей жизни. Бывали и не хуже, но лучше — пожалуй, не было». Первым местом, где я побывала в Коноше, стала районная библиотека. Я приехала как раз в тот день, когда решался вопрос. о присвоении библиотеке почетного имени Бродского. Инициатором этого начинания стала директор муниципальной библиотечной системы Коношского района Надежда Петровна Мамонова. Прежде, чем принять решение об этом, Надежда Петровна посоветовалась с ведущей сотрудницей Российской государственной национальной библиотеки Славой Григорьевной Матлиной. Ответ ее обрадовал. «Я переговорила с людьми, которые когда-то были близки И.А. Бродскому.. писала Слава Григорьевна. — Вдова Глеба Семенова (он в начале 50-х был руководителем объединения, где начинал И. Бродский и его друзья) сказала мне, что Иосиф был бы рад, узнав, что библиотекари, а вовсе не чиновники присвоили его имя своей библиотеке. Зовут эту женщину, хорошо известную в Питере, Елена Кумпан. Среди ее друзей редактор журнала «Звезда» Яков Гордин, директор музея Ахматовой в Фонтанном доме Нина Попова и другие. Считайте, что Вы получили благословение на то, чтобы присвоить имя Бродского своей библиотеке.»

-У нас есть факт, — рассказывает Надежда Петровна Мамонова, — Иосиф Бродский, поэт с мировым именем был читателем нашей библиотеки. Мы работаем по продвижению территории через его имя, по созданию имиджа библиотеки, авторитета ее. Нужно, чтоб работа соответствовала тому, чье имя мы хотим.

Уровень должен быть…

-Уровень, да. Я думаю, что это новый стимул для роста. Библиотека становится узнаваемой, она через это имя начинает быть интересной для сообщества, причем не только местного, но и области, страны. Может быть, Бродский и состоялся как поэт в какой-то мере благодаря периоду, когда был у нас в ссылке. Здесь в Коноше у него тоже наладились хорошие контакты с людьми, поэтому он писал о Норенской, о Коноше.

В библиотеке особое место занимают материалы о жизни Бродского во время ссылки. По иронии судьбы именно в это время стихи Бродского впервые были опубликованы. В районной газете «Призыв». Вот одно из двух стихотворений.

Тракторы просыпаются с петухами,
Петухи просыпаются с тракторами,
Вместе с двигателями и лемехами,
Тишину раскалывая топорами,
И в тумане утреннем по колено
Рокоча, выстраиваются вдоль фронта.
Тишина разваливается, как полено,
По обе стороны горизонта.
Затопляются печи. Дым вьется прямо.
Птицы склоняются над птенцами.
Лес, как гигантская пилорама,
Облака раскраивает зубцами.
И всходит солнце, и смотрит слепо,
И лучами сонные избы косит.
И тракторы возносятся, как птицы,
в небо
И плугами к солнцу поля возносят.
Это рабочее утро. Утро Народа!
Трудовое утро с улыбкой древней.
Как в великую реку, глядит на людей Природа
И встает, отражаясь, от сна с деревней.

-Дни памяти Бродского по инициативе библиотеки проводятся уже три года, — продолжает рассказ Надежда Петровна.. У нас проходят дискуссии на тему: «Коноша и Бродский». С их помощью мы надеемся убедить местное сообщество в том, что это имя выведет наш район на новые интересные дела. В школах идут открытые уроки, мы сотрудничаем с отделом образования. Интерес есть и чем дальше, тем он больше. От каждодневной работы библиотеки тоже зависит многое.

Культура у нас обычно «на задворках» , но в данном случае именно инициатива от культуры может, как сейчас говорят, помочь «раскрутить» район…

-Да, возможны самые неожиданные и интересные связи, возможен приток духовных, интеллектуальных ресурсов, но, наверное, возможен приток и каких-то инвестиций.

Я думаю,решение вопроса о присвоение библиотеке имени Бродского, несомненно, привлечет внимание достойных людей.

-Третьего марта этого года у нас состоится представительное мероприятие. Мы ведем переговоры с Михаилом Исаевичем Мильчиком, который близко знал Бродского, снимал его. Он собирается прислать нам 40 фоторабот, среди них снимки, сделанные самим Бродским, и снимки поэта, сделанные в Норинской другими. Выставку мы разместим в библиотеке, приедут, наверное, и представители фонда Дмитрия Лихачева. Это будет совместная акция районного комитета по культуре и областной библиотеки имени Добролюбова. После нас фотовыставка будет экспонироваться в Добролюбовке.

Я зашла в отдел гуманитарной литературы, где работают Елена Николаевна Седунова и Ольга Анатольевна Сидорова, и спросила, часто ли посетители выбирают книги Иосифа Бродского.

-Это бывает, в основном, весной, ближе к дню рождения поэта. — рассказали мне библиотекари. — По большей части в изданиях этих нужда у учащихся, поскольку сейчас творческое наследие Бродского включено в школьную программу. А читать начали, по крайней мере, книгу Людмилы Штерн «Бродский: Ося, Иосиф, Joseph» после Дней памяти 2003 года прочли многие.

-А вы пытаетесь заинтересовать людей этим именем?

-Конечно, пытаемся, предлагаем книги. Особенно читателям, которые увлекаются интеллектуальной литературой. Но стихи сейчас не очень-то пользуется спросом. На следующий день мы с Надеждой Петровной Мамоновой приехали в Норенскую. Остановились у дома, на котором установлена мемориальная доска, посвященная Бродскому. К сожалению, людей, знавших его, осталось немного. Одна из них — 79-летняя Мария Ивановна Жданова. С 1946 по 1975 год она работала в своей деревне начальником почты. Иосиф Александрович получал много корреспонденции, и женщине не раз довелось с ним общаться.

-Мария Ивановна, расскажите о том времени. Каким человеком вы запомнили Иосифа Бродского?

-Ну, человек Иосиф был культурный, вежливый. Мне хорошо запомнился один случай. Он еще даже и не бывал у меня на почте, а на его имя вдруг пришли бандероли. Я и принесла ему эти пакеты. Он уже жил у Константина Борисовича и Афанасии Михайловны Пестеревых. Вот бабушка Марфа, мать Константина Борисовича говорит: «Машенька, тут он, гость наш, живет, заходи, не закрыто.» Не помню, сколько мы с ней проговорили, но Иосиф так и не пришел. Ну, я все оставила на столе. На следующий день он приходит на почту и говорит: «Мария Ивановна, вы мне больше писем не носите, я буду их сам забирать.» С тех пор и ходил ко мне на почту. Что-то отправить, что-то получить. Приходил и с друзьями. К нему, бывало, приезжали из Питера, из Москвы. Родители его здесь, в Норенской бывали, подруга Марина (Басманова примечание автора) приезжала.

А что вы еще помните об Иосифе Александровиче?

-Вот еще как-то было. Он пришел на почту, а я за барьером сижу, свое дело делаю. А он стоит и смотрит в окно. Нет теперь той почты, здание сгорело, оно было через дорогу от нашего дома. Смотрит он и вдруг сказал: «Ничего, придет то время, когда заговорят обо мне.» А я отвечаю, дай-то Бог, мол, чтобы если говорили, так хорошее. Не думала, что так с ним получится. А когда уехал он, все письма писал хозяйке, Афанасии Михайловне. Она принесет письмо и скажет: «Мария Ивановна, вам от Иосифа привет».

А как люди относились к нему?

-Народ относился уважительно. Он здоровался со всеми, фотографировал многих. Как-то пришел на почту и мне сказал: «Я хочу вас сфотографировать возле вашего дома. И всю вашу семью хочу запечатлеть. Пришел, снял. Потом меня еще спросили, чья инициатива была. Он мне не сказал, надо деньги платить или нет, я и не предложила.

Ему это, наверное, надо было для себя, на память.

-Память-то он хорошую оставил. Семья у меня была большая, дети росли. Второго сына Иосиф Александрович на рябине сфотографировал. Люсю, дочку отдельно заснял. Потом как-то у школы снимал класс, девочек. Жаль, что у меня нет сейчас этих фотографий — увезли. Дочка моя была там и соседские две девочки. Уж так он хорошо их снял!

Мария Ивановна, расскажите, пожалуйста, о том, как Иосиф Александрович жил у Пестеревых?

-У Афанасии Михайловны и Константина Борисовича детей не было, поэтому они относились к Иосифу как к родному сыну. Он всегда был обеспечен и молоком, и продуктами. Хозяйка стирала ему, раз в неделю баню топила. Не зря он потом Афанасии Михайловне все письма писал. И в стихах ее упоминал, мол, жива ли? А ее уж в живых-то и не было.

Сильно заболела она, увезли ее в Архангельск, а как привезли, она суток не протянула. А Константин Борисович любил выпивать. Однажды такой случай был. Я кончила работу, закрыла отделение, пришла домой. И тут забегает Иосиф, так запыхался, что еле-еле говорит. Мария Ивановна, мол, быстрей, надо позвонить! Я взяла ключи и на почту, а там у меня уже было закрыто на все замки. Открываю — спешу, а он мне: «Быстрей, быстрей!» Связь тогда плохая была, но Бог помог, сразу дозвонилась. Думаю, что он такое срочное хочет сказать? А оказывается, друзья ему привезли какое-то средство от клопов. Квартирку свою он не закрывал, вот Константин Борисович возьми да и зайди. Увидел это средство, подумал — спиртное и выпил! Иосиф пришел, глядит, а хозяин уже по полу катается, и пена изо рта! Вот и побежал ко мне — вызвать скорую помощь. Ну, те быстро приехали, отвозились с Константином Борисовичем. Жизнь ему Иосиф спас.

А чем Иосиф Александрович занимался в совхозе?

-Ему бригадир давал наряд на разные работы. Я не знаю точно, помню только, приходит на почту, а руки все в бинтах. Я спрашиваю: «Иосиф Александрович, это что у вас?» Отвечает: «Я жерди заготовлял сегодня.» Рукавиц у него не было! Конечно, руки до кровавых мозолей стер. Вот и забинтовал. Я говорю: «Так чего же вы не взяли рукавиц у хозяйки?» Неприспособленный к жизни был.

Мы уходили от Марии Ивановны, а мне вновь вспомнился фрагмент из интервью с Иосифом Бродским. Вот что он сказал о своей работе в Норенской: «Когда я вставал с рассветом и рано утром, часов в шесть, шел за нарядом в правление, то понимал, что в этот же самый час по всей, что называется, великой земле русской происходит то же самое: народ идет на работу. И я по праву ощущал свою принадлежность к этому народу. И это было колоссальное ощущение!..». Я думаю, мы, жители «северного края», что когда-то «укрыл» поэта в лесу, должны быть благодарны этому скачку судьбы поэта, не своего, но и не чужого на Севере. Мы обязательно расскажем на страницах газеты о событиях, связанных с именем Бродского, что пройдут в начале марта.

http://www.pravda.ru/districts/northwest/arhangelsk/28-01-2004/46279-brodsky-0/