Интервью, данное Иосифом Бродским своей переводчице, берлинской славистке Биргит Файт в сентябре 1991г., записанное на кассету

1.
У меня нет ни философии, ни принципов, ни убеждений — у меня есть только нервы. Я просто не способен подробно излагать свои соображения. Я действую в некотором роде как собака (или лучше как кот), и когда мне что-то нравится — я просто к этому принюхиваюсь, облизываюсь, т.е. главный орган, которым я руководствуюсь — это чувство обоняния… Всякому человеку моего возраста, да ещё выросшему там, где я вырос, присуща аллергия. Фрейд — замечательный в своём роде господин; он расширил наши представления о самих себе. В общем, вы говорите с человеком, который, если бы Фрейда не было, то он был бы тем же самым человеком, т.е. он функционировал бы точно таким же образом, как, впрочем, и если не было бы Маркса. В моём деле эти люди бесполезны.

Читать далее Интервью, данное Иосифом Бродским своей переводчице, берлинской славистке Биргит Файт в сентябре 1991г., записанное на кассету

Имя Faith: как лицо и как судьба

http://www.rg.ru/2012/01/30/faith.html
(«Российская газета» — Федеральный выпуск №5691 (18))

Она написала в мой блокнот свой адрес и сказала: странно, но мое имя в зависимости от его произношения на русском переводится и как «лицо», и как «судьба». Не знаю, что вам понравится больше…

Ее лицо мне понравилось сразу, оно было по-прежнему красивым, время, в отличие от Бродского, не уделило ей пристального внимания. О ее судьбе я не знал практически ничего.

За пятнадцать лет, прошедших после его смерти, она не напечатала воспоминаний, не дала ни одного интервью, не опубликовала писем, адресованных ей. Она никак не комментировала посвященные ей стихи.

«На Прачечном мосту, где мы с тобой/ уподоблялись стрелкам циферблата,/ обнявшимся в двенадцать перед тем,/ как не на сутки, а навек расстаться,/ — сегодня здесь, на Прачечном мосту,/ рыбак, страдая комплексом Нарцисса,/ таращится, забыв о поплавке, на зыбкое свое изображенье. /…он смотрится спокойно в наши воды/ и даже узнает себя. Ему/ река теперь принадлежит по праву,/ как дом, в который зеркало внесли,/ но жить не стали».

Во всех поэтических сборниках Иосифа Бродского, где есть это стихотворенье, над первой строчкой стоят буквы «F.W.». Это означает, что стихи посвящены ей, моей собеседнице. Ее зовут Фейс Вигзелл.

— Как вы познакомились с Бродским? Какое впечатление он на вас произвел, когда вы встретились с ним впервые?

— По-моему это было в марте 1968 года. Я приехала в Ленинград на шесть недель в командировку в связи с научной работой, которой я занималась в Лондонском университете.

— И что это была за работа?

— Я занималась древнерусской литературой.

— О, господи!

— Ну это еще что! Спросите меня, чем я занимаюсь сейчас.

— Чем вы занимаетесь сейчас?

— Сейчас я пишу работу о коммерческой магии в России сегодня.

— Я даже не могу предположить, что это такое…

— Ну это всякие колдуны, гадалки, маги, астрологи…

— Круто. Но давайте вернемся к Бродскому.

— Хорошо. Так вот, я приехала в Ленинград и тут же позвонила своим старым знакомым: Ромасу и Эле Катилюсам. Дело в том, что в 63-м и 64-м годах я училась в Ленинграде и тогда познакомилась с Катилюсами, с Дианой Абаевой, которая потом станет Дианой Майерс и будет работать со мной на кафедре Лондонского университета. Ну это будет потом. А тогда, в начале шестидесятых, мы только познакомились, только подружились. Это были замечательные люди — добрые, отзывчивые, увлеченные поэзией, искусством, относившиеся к советской власти так, как она того заслуживала. Они были технарями: Ромас — физик-теоретик в институте полупроводников, Диана — напротив — была гуманитарием. Словом, я позвонила Катилюсам и они с радостью пригласили меня в гости в тот же вечер. Конечно же я приехала в их огромную комнату в коммуналке на улице Чайковского…

Но кроме моих друзей я застала в этой комнате незнакомого мне молодого человека. Он сразу обратил на себя внимание.

— Почему?

— Во-первых, у него была такая очень необычная улыбка.

— Что значит необычная?

— Как бы это сказать… Она была застенчивой, точнее робкой. Да, да — робкой. И голос.

— А что голос?

— Ну, он был очень особенным… С тех пор я не встречала такого голоса ни у кого больше. Голос производил потрясающее впечатление, когда он читал стихи…

— И это был Бродский?

— И это был Бродский. Оказалось, что он давно знаком и с Катилюсами, и с Дианой. Так мы познакомились с ним. У Катилюсов был маленький ребенок и поэтому гостям не следовало засиживаться. Поздним вечером мы с Иосифом вышли на улицу Чайковского и он пошел провожать меня до гостиницы. Так, собственно, все и началось.

— И вы, конечно же, говорили о литературе?

Она смеется: Не только, не только…

Вообще-то у нас с Иосифом оказался еще один общий знакомый — Толя Найман. Когда это выяснилось, я решила сделать им обоим подарок. Я привезла из Лондона большую (по-моему, литровую) бутылку виски. В то время в России виски в обычных магазинах не продавался. Они приняли подарок более чем благосклонно, но затем произошло нечто совершенно ужасное с моей точки зрения: они вдвоем выпили за вечер всю бутылку. Я была абсолютно потрясена. Я их спрашивала: почему вы выпили всю бутылку? Они только пожимали плечами.

Когда кончились ее шесть недель в Ленинграде и она должна была уехать домой, в Лондон — выяснилось, что кроме новых впечатлений, материалов для работы, милых сувениров в ее багаже оказалось нечто куда боле серьезное: предложение руки и сердца ленинградского поэта Иосифа Бродского. И когда ее лицо в последний раз улыбнулось ему в аэропорту Пулково, началась Faith как судьба.

Она вернулась в Лондон и спустя четыре года вышла замуж. За американца, жившего в Англии. В 1972 году, когда Бродского выгнали из СССР, он вместе с великим Уистаном Хью Оденом прилетел в Лондон на международный фестиваль поэзии. Фейс была беременна первым ребенком. Для него это был удар. Она старалась меньше встречаться с ним, чтобы не заставлять его страдать.

— В 78-м году я разошлась с мужем. Время от времени мы виделись с Иосифом. Но я всегда оставляла инициативу за ним… Однажды он приехал с Марией, со своей женой. Они приехали в Лондон из Швеции, где поженились. Он хотел, чтобы я познакомилась с ней.

Он подошел ко мне на приеме в Британской Академии, сказал, что хочет, чтобы я с ней встретилась, и что она выглядит немного похожей на меня, когда я была моложе (что я восприняла как большой комплимент). Насколько я помню, мы с Марией пожали друг другу руки и не более, поскольку слишком много людей хотели с ними поговорить.

Мы виделись с ним в тот день, когда он получил Нобелевскую премию. Тогда Иосиф оказался в Лондоне. Он жил в Хэмстеде, по-моему, у Дианы Майерс. И когда узнал о присуждении ему Нобелевской премии, попросил меня прийти к Диане на вечеринку, чтобы отметить это событие. Было весело, кроме того, Диана великолепно готовит…

— Как вы относитесь к тем стихам, которые он посвятил вам: для вас это просто стихи Бродского или это стихотворные письма Фейс Вигзелл?

— Я не могу относиться к ним просто как к стихам Бродского, я читаю их только для себя.

— А что вам вообще нравится в его поэзии?

— Скорее то, что написано им в России, в Ленинграде и в Норенской. Тот период, когда он стал переводить Джона Донна.

— А что вы любите из его эссеистики?

— То, что он написал о Венеции. «Набережную Неисцелимых».

— Вы видели его могилу на венецианском кладбище Сан-Микеле?

— Нет, не видела. Вообще, я была в его любимой Венеции только один раз, в юности.

— А я однажды оказался на Сан-Микеле, когда на Венецию обрушился снегопад и надгробие Бродского оказалось под снежным сугробом, как в его любимом Ленинграде…

— Да, да, он очень любил снег, именно сугробы…

…Мы постояли еще некоторое время молча: я вспоминал заснеженное Сан-Микеле, о чем вспоминала она — не знаю. За окном гостеприимного дома, где мы встретились с ней, был поздний осенний лондонский вечер. Честно говоря, я был полон чувством благодарности к этой женщине. За то, что Бродский был счастлив с ней, за то, что она рассказала о нем с теплотой и любовью.

Теперь я думаю, что более всего в той истории было как раз судьбы, фатума, который разрушил их краткий союз на земле. Но не затем ли, чтобы навсегда остались живы строчки этого стишка: «Вот место нашей встречи. Грот/ заоблачный. Беседка в тучах./ Приют гостеприимный. Род/ угла; притом, один из лучших… /Вот то, что нам с тобой дано./ Надолго. Навсегда. До гроба./ Невидимым друг другу. Но/ оттуда обозримы оба…».

— Пора, сказала она, — я вызову такси. Вот мой адрес. Знаете, это странно, но мое имя в зависимости от произношения на русском переводится и как «лицо», и как «судьба». Не знаю, что вам понравится больше.

Интервью Бродского (август 1993). Илья Кутик

Интервью Бродского (август 1993). Илья Кутик.

Его нет в Большой книге интервью (изд–во Захарова), хотя, как оказалось, многие его слышали (по иностранному радио).

Почему нет его? Не знаю.

В нём не только обо мне, могли б и напечатать.

Я же процитирую (простенографирую) те фрагменты, которые касаются и шведов, и шведских переводов, и русской (современной) поэзии вообще, плюс отношения Бродского к собственной биографии.

(Пропуск, обозначенный […], говорит о том, что в этом интервале речь шла о специфически шведских делах, мало интересных русскому читателю. Курсивом я отметил те слова, которые Бродский особенно выделяет голосом.)

Интервьюер: [До начала записи был вскользь затронут русский верлибр.] А как Вам шведские верлибры?

Бродский: Ну, я по–шведски не читаю, я читаю только в переводах на русский и на английский язык.

Просто стихотворение определяется не столько верлибром, сколько содержанием. То есть не тем, не манерой, в котором оно написано, а, в конечном счёте, в соответствии, в соотношении манеры и содержания, да?..

И… Ну есть шведские поэты, у которых содержания колоссально много, даже при всех верлибрах.

Ну кто?.. Их масса, масса…

Ну, например, назвать одно. Самый замечательный, по–моему, шведский поэт. Один из крупнейших, по–моему, поэтов ХХ века. Это –– Томас Транстрёмер.

Кроме того: Вернер Аспенстрём, замечательный поэт, но это –– старое поколение.

Из более молодых –– я даже не знаю…

То есть, я не знаю их возрастов.

То есть, я недавно прочитал совершенно замечательную книгу переводов шведской поэзии Ильи Кутика, да?..

Там для меня просто было огромное количество открытий, то есть, например, тоже пожилой поэт примерно моего возраста –– Ларс Густафсон; мне понравился более молодой человек, Гуннар Хардинг, например, о котором у меня было чрезвычайно поверхностное представление –– я его немного знаю лично, и –– замечательный поэт!

То есть, огромное количество совершенно замечательных поэтов!

То есть, по крайней мере, если говорить о содержании. Беньгт Эмиль Юнсон, например…

Интервьюер: А Вы знаете такие имена, как Катарина Фростенсон, например?

Бродский: Фростенсон? То есть, более молодая? Член Шведской Академии?

Интервьюер: Да, да…

Бродский: Вы знаете, я посмотрел там эти стихи…

Я знаю её стихи и по–английски, и по–русски, таким образом, да?..

По–английски я видел больше.

По–английски это на меня не произвело никакого впечатления, по правде сказать.

Интервьюер: А по–русски?

Бродский: По–русски тоже, в общем. Toже, в общем.

Я не знаю, что происходит с…

Может, это моя, как бы сказать, ну ортодоксальность некоторых взглядов, ну, не знаю!, но на меня…

Но молодых людей довольно мало –– в России их гораздо больше, вот этого возраста, что эта самая Фростенсон, да?.. А…

И качество выше, на мой взгляд.

Интервьюер: Кого Вы можете назвать?

Бродский: Ну, Вы знаете, я не знаю… А… назвать одного… В России –– масса имён, т.е. назвать одно –– это не назвать, не хочу…

Назвать кого бы то ни было –– это назвать в ущерб остальным.

Ну, например, мне просто в голову приходит кто–нибудь: ну, Алексей Парщиков, например, или там, я не знаю, Тимура Кибирова, да?..

Или, ну, это несколько иначе, не знаю, Гандлевского, например…

Это вот, примерно, возраст Фростенсон, я полагаю.

Ну, это просто несколько имён, хотя их там, действительно, мириады.

Я получаю стихи из самых разных мест из России, то есть со всей страны.

И это нечто феноменальное.

Интервьюер: Как Вы успеваете их смотреть?

Бродский: Ну, я успеваю, успеваю. Нахожу время.

Интервьюер: То, что касается книги Ильи Кутика… Как он пишет, это не переводы, в том смысле, а возрождение школы авторского перевода, будем говорить.

Бродский: Это не совсем так. Дело в том, что если бы переводить шведов на русский язык тем манером, каким они пишут, то есть если переводить шведов на русский язык верлибром, я думаю, многое очень бы пропало.

У русского читателя есть определённый навык чтения. Это, примерно бы, было, Вы знаете…

То есть то, что делает Кутик при переводе шведов на русский язык – это, видимо, то же самое, что делают европейцы при переводе русской поэзии на свои языки.

Поскольку доминирующая идиома во всех европейских литературах––поэзиях, скажем, да?, на сегодняшний день, верлибр, да?, то они и переводят, скажем, русские ямбы и хореи верлибром.

То, что сделал Кутик, он сделал, примерно, аналогичную вещь: он перевёл ихние верлибры нашими ямбами и хореями.

Не совсем так!

Это… это несправедливо так говорить о Кутике, потому что он сделал нечто гораздо большее.

То есть он перевёл шведские стихи в ту идиоматику –– в идиоматику русской поэзии.

Это перевод совершенно феноменальный по своим техническим средствам, которые он употребляет, и я, кроме, думаю, по эффекту, которые он производит.

То есть, книга произвела на меня совершенно замечательное впечатление.

То есть, мне бы хотелось, чтобы шведы писали стихи по–шведски так, как они звучат, как они сделаны по–русски, да? Это, в общем…

Т.е., до известной степени, Кутик, при переводе шведского поэта, производит его из сержанта в адмиралы.

Это замечательно, на мой взгляд.

Я знаю Транстрёмера стихи, может быть, лучше, чем какого–либо иного шведского поэта.

По той простой причине, что я сам переводил Транстрёмера.

Я переводил некоторые стихи, которые оказались в этой вот книжке Кутика.

Мои переводы хуже. Мне просто не пришло в голову сделать то, что сделал Кутик.

[….]

Интервьюер: Можно ли как–то сформулировать то, что происходит сейчас в изящной словесности?

Бродский: Происходит совершенно небывалый взлёт. Взлёт качества. Качество, прежде всего, феноменальное. И разнообразие.

Ахматова говорила о Золотом Веке, о Серебряном Веке русской поэзии…

О Золотом Веке она говорила, вот когда мы познакомились, когда возникла эта группа, к которой я принадлежал,что начинается Золотой Век, и так далее, и так далее.

Я думаю вообще, что Золотой Век –– именно сейчас, потому что, действительно, много золота!.. Очень высокий процент.

Интервьюер: Ахматова же говорила, что теперь они делают Иосифу биографию…

Бродский: Это правда, наверно. Я не помню, сказала она это или нет, но я думаю, что если, до известной степени, взглянуть на это со стороны –– то, действительно, государство делало мне биографию.

Интервьюер: Вы ему благодарны за это?

Бродский: Нет… Нет. Я вполне мог бы обойтись и без этого.

Интервьюер: У Вас, после этого, осталось неприятие любой государственности?

Бродский: Ну, в общем, более или менее, да.

В общем, более или менее. Я пытаюсь с этим, по возможности, не иметь дела.

Интервьюер: Это вызывает брезгливое отношение?

Бродский: Ну, просто разные типы человеческого поведения.

То есть, человек, который уходит в политику, это, как правило, человек мне, в общем, не близкий и не понятный.

То есть, нет…

Никакого брезгливого поголовного отношения у меня нет, видимо; ибо всегда существует феномен человеческого разнообразия.

Я думаю, среди политиков вполне могут быть весьма увлекательные личности, индивидуумы, и так далее, и так далее…

Но мне как–то это всё –– ни с какой стороны.

Цитировано по материала Частного Корреспондента

Энн Шеллберг: «Он мог быть требовательным и не терпел глупости»

Энн Шеллберг — литературный представитель Фонда Иосифа Бродского в Америке — была помощником и литературным директором поэта в течение десяти последних лет его жизни. С Энн Шеллберг побеседовала корреспондент «Известий» Наталья Кочеткова.

Известия: Когда в 1986 году Сьюзан Зонтаг порекомендовала вас Бродскому, как вы к этому отнеслись?

Шеллберг: Меня очень манила перспектива работы с Иосифом Александровичем. Он обладал несомненной харизмой, притягивал к себе людей, и разговор с ним всегда был как бы небольшим приключением.

Известия: А какое первое поручение он вам дал?

Шеллберг: Думаю, что первым моим заданием было напечатать эссе «Полторы комнаты». Работать с ним было большим наслаждением и радостью, не говоря уж о том, что это конечно же сильно повышало мой собственный интеллектуальный уровень. Он мог быть требовательным, не терпел глупости — иногда это было непросто выдержать, но если вы это выдерживали, то вас «принимали в игру».

Известия: Сейчас в Петербурге начата работа по подготовке к изданию полного собрания сочинений Бродского. Что уже сделано?

Шеллберг: Академическое собрание сочинений Бродского, действительно, находится на ранней стадии подготовки. Основной результат, которого мы достигли к сегодняшнему дню,— это то, что архивы Бродского, находящиеся в России — в Национальной (бывшей Публичной) библиотеке в Петербурге — и в Америке — в библиотеке Байнеке Йельского университета, были полностью каталогизированы и подготовлены для работы исследователей. Эта работа, собственно, уже началась. Отныне специалисты могут получить доступ к архивам.

В тех же архивах находится и большой корпус переписки и дневников Бродского, которые — по состоянию на данный момент — не включены в план академического собрания. Однако они также большей частью доступны для исследовательской работы, и на их основании будут подготовлены комментарии к произведениям Бродского. Например, эти материалы крайне важны при определении дат создания тех или иных произведений и уже позволили уточнить многие ранее спорные моменты. К примеру, в последующих комментированных изданиях «Горбунова и Горчакова» будут использованы сведения, почерпнутые из частной переписки.

Известия: Сколько томов планируется?

Шеллберг: Академическое собрание будет состоять из приблизительно 10 томов, к которым в последующем могут добавляться новые тома. В частности, мы впервые планируем издать отдельным томом юношеские произведения Бродского — возможно, уже через два-три года. Позднее начнется работа над томом рисунков Бродского. Фонд активно сотрудничает с владельцами рукописей Бродского в работе над корпусом текстов собрания и комментариями, и мы надеемся, что те, у кого сохранились письма Бродского, его рисунки, рукописи стихотворений или прозы, сообщат об этом Фонду (estate@josephbrodsky.org).

Работа над академическим собранием ведется одновременно в России и в Америке. Один из крупнейших американских университетских издателей уже выразил желание печатать тома собрания в Соединенных Штатах, но мы полагаем, что это может делаться только в сотрудничестве с крупным издательством в России.

Помимо академического собрания сочинений готовятся к печати новое комментированное издание стихотворений Бродского — с совершенно новым, полным комментарием — и книга детских стихотворений Бродского с иллюстрациями современных художников. Из проектов, которые нам удалось осуществить в последние годы, наиболее значимы два, выполненные издательством «Азбука»: во-первых, републикация в России оригинальных сборников стихотворений Бродского, выпускавшихся в американском издательстве «Ардис» с начала 70-х годов и до его смерти. Тексты стихотворений были заново выверены и соответствуют принятой на сегодняшней день текстологической норме. Во-вторых, массовое двуязычное издание эссе Бродского «Набережная неисцелимых», которое дает возможность читать тексты Бродского, исходно написанные по-английски, не только в переводе, но и в оригинале. К счастью, в России теперь выросло целое поколение читателей, для которых язык не является помехой. Кроме того, в издание включено несколько венецианских фотографий, сделанных Бродским лично.

Наталья Кочеткова
Источник: газета «Известия» (27.01.2006).

Правда и мифы об Иосифе Бродском [Известия, 27.01.2006]

28 января исполнилось 10 лет со дня смерти поэта Иосифа Бродского, изгнанника, названного тунеядцем на родине и лауреатом Нобелевской премии — в эмиграции. Друг Иосифа Бродского, историк Владимир Герасимов, которому поэт посвятил свое стихотворение «Стрельна», прошелся по «местам Бродского» в Санкт-Петербурге и рассказал корреспонденту «Известий» Елене Роткевич, что правда из того, что говорят о Бродском, а что — вымысел.

«Ленивый, грубый. На уроках шалит»

Школа № 289 на Нарвском проспекте — последняя, где Бродскому довелось учиться.

— Иосиф не любил советскую школу. Ему было скучно. Он часто менял места учебы. В седьмом классе остался на второй год, а в восьмом, отзанимавшись всего одну четверть, вообще бросил учебу, заявив, что «в школу больше не вернется»,— говорит Герасимов.

В четвертом классе в школе на Моховой улице 10-летний Ося заработал такую характеристику: «По своему характеру — упрямый, настойчивый, ленивый. Грубый. Мешает проведению уроков, шалит. Домашние задания письменные выполняет очень плохо, а то и совсем не выполняет. Тетради имеет неряшливые, грязные, с надписями и рисунками. Способный. Может быть отличником, но не старается».

К шестому классу отношения с учителями кое-как наладились. «По сравнению с прошлым годом изменился в лучшую сторону,— написал его классный руководитель.— Исполнительный. Правдивый. Развитой, но вспыльчив. Хорошо рисует, много читает. Общественные поручения выполняет добросовестно. Принимал участие в оформлении отрядной стенгазеты. Дисциплина отличная».

В седьмом классе Бродский получил четыре годовых двойки — по физике, химии, математике и английскому. Остался на второй год, а в ноябре 1955-го и вовсе бросил школу. Прогуливая учебу, Ося Бродский гулял по городу.

В своих автобиографических эссе он потом писал, что «фасады ленинградских домов рассказывали о египтянах, греках и римлянах больше, чем любые учебники».

Сегодня в школе на Моховой, где Бродский учился с 1951-го по 1953-й, находится детский сад. Про поэта там не слышали. Школа № 289 — последняя, где ему довелось учиться,— «переименована» в начальную 615-ю. Здесь тоже про Бродского ничего не знали. Но, услышав новость от корреспондента «Известий», директор Евгения Смирнова всплеснула руками: «Да вы что! Теперь будем гордиться!» В школьной библиотечке нашлось единственное произведение Бродского — стихотворение для детей «Баллада о маленьком буксире». Третьеклашки с радостным шумом бросились его читать: «Мне работа моя по нутру. Раньше всех кораблей я встаю поутру. Пусть, на солнце алея, низко стелется дым. Остаюсь, не жалея, там, где нужен другим».

«Психическими заболеваниями не страдает»

Психиатрическая больница Святого Николая Чудотворца на Пряжке.

Бродский был отправлен сюда зимой 1964 года для принудительной психиатрической экспертизы, назначенной судом по обвинению в тунеядстве. Он находился в отделении, где лежали пациенты, предназначенные к выписке. Вместе с ним в палате жили еще около 20 человек. Через две недели Бродского выпустили. Врачебное заключение от 18 февраля 1964 г. гласило: «Бродский И. А. проявляет психопатические черты характера, но психическим заболеванием не страдает и по своему состоянию нервно-психического здоровья является трудоспособным». После этого суд приговорил Бродского к 5 годам ссылки в Архангельскую область за тунеядство.

«Белые стены, решетки на окнах — Иосифу все идет на пользу. Впечатления, полученные им в больнице, отразились в большом стихотворении «Горбунов и Горчаков». Там идет диалог между двумя пациентами психушки о жизни и о людях»,— вспоминает Владимир Герасимов.

Сумасшедший дом на Пряжке — одна из «живых легенд» Санкт-Петербурга. Он был основан еще при Николае I видел в своих стенах много именитых пациентов. Здесь закончили свой век несколько народовольцев, скончалась Антонина Чайковская — супруга композитора, бывал певец Виктор Цой. Однако в самой больнице сегодня ничего не знают — и знать не хотят — про своих знаменитых пациентов. Главврач Сергей Свистун категорично заявил «Известиям»: «Бродского здесь никогда не было».

Сухое вино он находил невкусным

— Бродский не любил сухое вино. Находил его невкусным, хотя в те времена у молодежи оно было очень в моде. Предпочитал крепкие напитки или десертные вина. Алкоголем и совершенно недоступным в те времена куревом его снабжали иностранные друзья. Помню, зашел к нему в гости, а там какой-то американец. Иосиф нас спрашивает: «Выпить хотите?» Американец сначала отказался, но потом увидел бутылку и воскликнул: «О! Ирландская! Тогда я тоже буду!» У Бродского в комнате вся верхняя полка была заставлена экзотическими бутылками: виски «Белая лошадь», виски «VAT 69» венгерского разлива в таких пузатых низких бутылках, французский коньяк.

Мы часто заходили в рестораны — тогда это было не так дорого — или просто в рюмочные недалеко от его дома.

«Коммунизма здесь не было»

Дом на Литейном проспекте, в котором жил Бродский

— В мемориальной доске, висящей на доме,— ошибка. Иосиф жил здесь не с 1955-го, как написано, а с 1949-го по 1972-й,— говорит Герасимов. У доски мерзнут несколько чахлых цветков.

В квартире Бродского до сих пор обычная питерская коммуналка. Там давно хотят сделать музей, но жильцов надо куда-то расселять, а денег на это нет. Обитатели знаменитой квартиры, сегодня не имеющие никакого отношения к поэту, и их соседи по лестничной площадке в последние годы живут как в осаде: поклонники Бродского, журналисты и просто любопытные их замучили до полусмерти. Поэтому они не только никому не открывают двери, но даже заколотили их и пробираются домой через черный ход. Корреспондентам «Известий» удалось поговорить с соседкой Иосифа Бродского из 27-й квартиры (Бродские жили в 28-й.— «Известия»), хорошо помнящей его семью. Назвать свое имя она отказалась.

«Они были довольно обеспеченные, но интеллигентные люди. К Иосифу часто ходили компании, но никогда не шумели. Я хоть и была его ровесницей, меня к ним не звали. У каждого здесь была своя жизнь. Коммунизма не было. А самое противное было, когда отец его уже один остался. Старику не помогали, похоже, он экономил. Умер в кресле перед телевизором. И вот тогда понабежали все — какие-то родственники, друзья»,— рассказала женщина «Известиям».

Стены подъезда у квартиры Бродского густо исписаны шариковой ручкой. Похоже, постарались почитатели его творчества и не только: «Спасибо вам, Иосиф Александрович! Стяну запястье нитями до боли и ничего я не скажу вам боле»; «Как хорошо, что некого винить! Как хорошо, что ты никем не связан»; «И если через сотни лет придет отряд раскапывать наш город, то я хотел бы в твой дом войти».

Елене Роткевич

Е. Рейн: «СВИДЕТЕЛИ ОБВИНЕНИЯ НЕ ЗНАЛИ, О КОМ ИДЕТ РЕЧЬ»

Интервью брал Алексей ФИЛИППОВ

18 февраля 1964 года Иосифа Бродского в первый раз привели в суд. Впереди были приговор, ссылка и слава. За плечами — жесточайшее личное разочарование. Стихи, посвященные М.Б., принадлежат к вершинам русской любовной лирики; прототип лирической героини ленинградская художница Марина Басманова той зимой оставила Бродского ради его приятеля поэта Дмитрия Бобышева. Отношения сложились в сюжет, где были и объяснения, и бешеная ревность, и страшная сцена в избе, в которой Бродский жил во время ссылки: соперники оскорбляли друг друга и поглядывали на топор. Отстоявшись и вызрев, этот опыт стал основой для творчества. В сущности, Бродский многим обязан юношескому разочарованию — из-за него он сломя голову кинулся навстречу тем, кто его подстерегал, и обрел свою судьбу.

18 февраля будущий лауреат Нобелевской премии выслушал речь обвинителя, называвшего его тунеядцем: организаторы процесса не подозревали, что они входят в историю литературы.
Иосиф Бродский и Евгений Рейн познакомились почти полвека назад: оба были молоды, оба жили в Питере, и тот, и другой болели поэзией — Рейн вполне мог стать обвиняемым вместо Бродского. О том, что было до и после суда и как проходил процесс, рассказывает непосредственный свидетель происходившего.

— Как вы познакомились с Бродским, что у вас была за компания?

— Компания любителей российской словесности сложилась, когда я был студентом механического факультета Ленинградского Технологического института имени Ленсовета. В одной группе со мной учился ныне проживающий в США Дима Бобышев — симпатичный, способный мальчик, но еще совершенно темный по части поэзии. На химическом факультете Техноложки числился Анатолий Найман, впоследствии ставший секретарем Ахматовой. Среди нас троих я считался старшим: я уже много прочел, знал русских поэтов ХIХ века, всего Блока, Маяковского, советскую поэзию… Читать далее Е. Рейн: «СВИДЕТЕЛИ ОБВИНЕНИЯ НЕ ЗНАЛИ, О КОМ ИДЕТ РЕЧЬ»